Павел Гигаури – Тридцать три жизни (страница 6)

– Ты была такая красивая, что тогда я понял: из-за твоей красоты может произойти много бед. И самое смешное, что я оказался прав: почти десять лет войны, потом десять лет скитаний – вся жизнь кувырком прошла, самые лучшие годы. Но что было, то было.

Елена подошла к Одиссею совсем близко, положила руки на его плечи и заглянула в глаза.

– Мы уже больше не увидимся, наше время истекает, и кто знает, как там, в царстве теней… Но я хочу, чтобы ты знал, что тогда, много-много лет назад, в отцовском доме, я ничего не хотела в жизни больше, чем быть твоей женой и родить тебе множество детей. И если бы это исполнилось, то я ни за что на свете не убежала бы от тебя с Парисом, а сидела бы дома, занималась хозяйством и была бы самой счастливой женщиной. И не было бы никакой войны, смертей, скитаний, а была бы обычная счастливая жизнь. Но все обернулось совсем не так… Кто виноват, что так обернулось? Кто?

Улыбка сошла с лица Одиссея. Он положил свои тяжелые руки на спину Елены и нежно притянул ее к себе, прижался губами к ее волосам и сделал глубокий вдох. Потом так же нежно отстранил Елену, подошел к двери, открыл ее и обернулся. В свете лампы, горящей у входа, Елена четко разглядела лицо Одиссея: оно казалось моложе. Он чуть качнул головой, словно отвечая каким-то своим мыслям. А потом с грустной усмешкой сказал:

– Во всем виноват… Никто, – и скрылся в проеме двери.

Петр Яковлевич сидел на стуле перед младшим следователем Василием Петровичем, смотрел на читающего сотрудника НКВД и ждал реакции на свой текст. Ждать долго не пришлось.

– Ты что тут написал? О чем это? Что за херня такая? Какой Одиссей? Какая Елена? Ты что, совсем с ума сбрендил? – Потом остановился на секунду, задумался и сам себе ответил: – Я забыл, что под дурака работаешь. Я тебе приказал писать о будущем, а ты?

– Я писал о будущем, но как бы из прошлого, – спокойно ответил Петр Яковлевич.

– Не морочь мне голову, – спокойно попросил следователь, а потом заговорщицки добавил: – Лациса арестовали.

– Сейчас Фрумкин придет, меня пытать начнет, – как-то равнодушно ответил Чаадаев.

Следователь растерянно смотрел на подследственного. Повисла пауза, которая была прервана резко распахнувшейся дверью, из-за которой, как воздух из лопнувшей шины, влетел Фрумкин.

– Оставь нас вдвоем, – вместо приветствия выпалил старший следователь, обращаясь к подчиненному.

– Слушаюсь, – ответил Василий Петрович и торопливо вышел из кабинета, плотно закрыв за собой дверь.

– Значить, так! Бистро, без придурства! Откуда у тебя информация об аресте Лациса? Бистро! Не юли! Начнешь тюлю гнать – сразу в рожу получишь! Понял? Говори!

Петр Яковлевич поднял глаза на взволнованного следователя:

– Чем правдивее я вам отвечу, тем меньше вы мне поверите, – спокойным голосом ответил арестованный.

– Говори, не испытывай моего терпения!

– Хорошо. Начнем с того, что я знаю будущее.

Петр Яковлевич не успел закончить, как Фрумкин резко ударил кулаком ему в лицо. Удар пришелся в скулу. Петр Яковлевич качнулся на табуретке, но не упал.

– Ты тварь! Я тебе сейчас все глаза вылуплю, раз уже зубы выбил! Прекрати дуриком прикидываться! Говори, откуда информация! – проорал Фрумкин и опять ударил подследственного по уже разбитым несколько дней назад в этом же кабинете губам. Голова Чаадаева резко качнулась назад и мгновенно вернулась в прежнее положение.

Кровь струйками полилась изо рта на подбородок. Петр Яковлевич стал вытирать ее ладонями обеих рук.

– Я же сказал: я знаю будущее, – совершенно без колебания в голосе ответил Чаадаев.

Этот холодный голос остудил пыл Фрумкина, который был готов уже ударить опять. Вместо удара он посмотрел на говорящего, пытаясь понять, какую игру ведет подследственный. Откуда такое спокойствие? В чем весь подвох, где цель всего этого? Если он знает, когда арестуют видного военного, то почему же сам сидит и сидит – уже минимум два месяца с тех пор, как к нему поступила информация о дате ареста? Предположим, он знал, что за Лацисом придут, еще до собственного ареста. Но как он узнал дату ареста? Такие вещи за два месяца неизвестны!

– Значить, так! Я сейчас достану из этого стола волшебную деревянную палочку с очень удобной резиновой ручечкой, чтобы в руке не звенело, когда я буду бить тебя по голове. И или ты мне скажешь, кто сливает тебе информацию и зачем, или я превращу твою голову в разбитую яичную скорлупу. После этого люди не живут! Либо ты, контра, начинаешь говорить ясно, четко и по делу, либо тебе все! Понял? Времени у нас не осталось! – прокричал Фрумкин.

– Точно. Времени у тебя, Фрумкин, не осталось, – согласился Петр Яковлевич. – У меня времени полно.

Фрумкин замер. Что это? Может, он и правда сумасшедший? Можно было бы согласиться с этим, и так даже было бы легче. Непонятно, почему, но легче. Но Лацис?

– Я тебе так скажу, гнида: знание будущего не освобождает от уголовной ответственности за шпионство и вредительство. Кто слил тебе информацию про Лациса? Говори, не заставляй меня прибегать к крайним мерам. Скажешь честно – умрешь не больно. Будешь артачиться – умирать будешь долго.

– Тот, кто, как ты выразился, сливает мне информацию, далеко. Ты не достанешь его при всем желании. Он тебя достанет.

– Кто это? – крикнул Фрумкин, изнемогая от ненависти и нетерпенья.

– Это шестикрылый серафим, – спокойно ответил Чаадаев и, чуть наклонившись вперед, развел руки в стороны, окровавленными ладонями с широко растопыренными пальцами вперед, как бы показывая расправленные крылья.

– Значить, умирать будешь медленно и не по-доброму, – зловеще прохрипел Фрумкин, наклонился к тумбочке стола и начал выдвигать ящики один за одним.

– Может, и медленно, но умру я после тебя, – с явной издевкой сказал Петр Яковлевич. – Таково будущее. И изменить его мы не можем.

Фрумкин перестал выдвигать ящики стола, посмотрел на Чаадаева в упор, прищурился, а потом засмеялся.

– А вот и ошибаешься! Мы его еще как можем изменить! – он, не отрывая взгляда от арестованного, достал револьвер из кобуры. – А вот хер тебе! Я тебя прямо сейчас здесь пристрелю – и все! Кранты тебе и всем твоим пророчествам! Ха-ха! Идиот! – он направил револьвер на грудь Чаадаева. Тот сидел, не шелохнувшись, глядя в глаза Фрумкина.

Ноготь пальца на курке начал белеть от нарастающего напряжения, как вдруг дверь распахнулась, и в кабинет стремительно вошли три человека в форме НКВД.

От неожиданности Фрумкин повернулся к входящим всем телом.

– Гражд… У него револьвер! – раздался крик. – Стреляй!

Раздались хлопки пистолетных выстрелов, которые в закрытом пространстве кабинета гиперболизировались в артиллерийскую канонаду, ударив по ушам присутствующих физически ощутимыми звуковыми волнами.

Попавшие в тело Фрумкина пули столкнули его со стула, броском ударили о несгораемый шкаф, стоящий рядом со столом, в углу, и оставили сползать по стенке сейфа вниз. Тело осело на пол, а голова осталась на железной стенке несгораемого шкафа, прижавшись подбородком к груди.

Петр Яковлевич посмотрел на внезапно мертвого Фрумкина: «В людях все-таки есть неискоренимый идиотизм. Откуда он только берется?»

Комната мгновенно заполнилась людьми в форме, прибежавшими на звуки пальбы. Среди них был хозяин кабинета, Василий Петрович:

– Что тут произошло? – мягко спросил он, ни к кому в частности не обращаясь, а потом добавил: – Это мой кабинет.

Старший из троих ворвавшихся в комнату оценивающе глянул на младшего следователя: мол, что за птица? Но решил не портить отношения в следственном отделе – мало ли что?

– Пришли арестовывать вот этого врага народа, а он на нас с револьвером, понимаешь! Хороши бы мы были, если бы он хлопнул даже одного из нас, – недоумевая, сказал старший из прибывших, а потом громко обратился ко всем находящимся в комнате: – Товарищи, продолжайте работу. Все под контролем. Этот враг народа уже не опасен, он нейтрализован. Идите, продолжайте работу!

Люди в военной форме стали медленно, толкаясь у дверей, нехотя расходиться. В конце этой кучки народа, не отводя глаз от мертвого тела, топтался Зиновий Яковлевич Карамыслов, приятель и земляк Фрумкина. Это они еще вчера обсуждали арест Лациса, прикидывали, откуда подследственный мог знать об аресте и что с ним теперь сделать. И вот теперь Фрумкин лежит с полуоткрытыми остекленевшими глазами, с прижатым к груди подбородком, упершись затылком в большой металлический сейф.

Наконец, все прибежавшие на звук стрельбы вышли из кабинета, и внутри остались трое в фуражках, хозяин кабинета и подследственный.

Старший из группы ареста обратился к подчиненному:

– Митя, давай садись, будешь рапорт писать. Ты из нас самый образованный, и почерк у тебя самый понятный.

– Слушаюсь. А что писать? – отозвался подчиненный, подходя к столу, за которым всего несколько минут назад сидел убиенный Фрумкин. Поднял опрокинутый стул, чуть подвинул ноги убитого и сел. Подвинул к себе чернильницу, перо и стопку чистых листов, лежавших в дальнем углу стола справа.

– Я продиктую, – уверенно сказал старший. – Вы, товарищ следователь, вызовите людей, чтобы забрали тело после осмотра.

Старший осмотрелся, и его взгляд упал на арестованного.

– А ты кто такой будешь?

– Я невинно арестованный, из которого этот враг народа, – Петр Яковлевич кивнул в сторону мертвого тела, – выбивал признание, что я являюсь шпионом Англии, Франции, Америки и Японии, хотя я таковым не являюсь.