Павел Гигаури – Тридцать три жизни (страница 5)

Волны, вы где-то там, в самом далеком уголке будущего! Помните: мы вас любили, мы вас любим! Но вам до нас нет дела… Имя – просто звук: мы были, вы будете. Вы пройдете, как прошли мы. Вы уже прошли, пока думали об этом. Слова, тела, буквы, цифры, тоска любви – если оголишь сердце, то не сможешь жить; если закроешь сердце, тоже не сможешь жить. Стремление куда-то, к чему-то лишает настоящего.

Тропинка в горах в полдень. Жара. Солнце выдавливает смолу из деревьев. Дышать вином лучше, чем его пить. Надо выпрямиться, прогнать страх. Хочется подняться над морем и островами – высоко в небо. Хочется вернуться на пепелище, за один день объехать весь мир.

Одиночество, одиночество… У одинокого человека на плечах весь мир, у мира нет предела. Если сжечь ветку, она переродится в дым – погребальный костер. Уход, возвращение, переселение, перемещение – покоя нет, всегда движение. О боги, химеры – обман, иллюзии! Нет настоящего – есть мгновение. Хочется говорить – одиночество…

Полет ласточки. О чем она думает? О чем думает рыба в море? О чем она думает, когда попалась в сеть? Мы так мало знаем! Невыносимая боль и тоска утоляются у горизонта, где небо ложится на море. Там покой – хочется туда. Однажды это случится. Надо терпеть. Или не надо?..

– Госпожа, к вам гость, – сообщила служанка.

Елена вздрогнула и оторвала взгляд от моря. Она помнила, что у Одиссея были зеленые глаза.

– Зови его в дом.

– Слушаюсь, госпожа.

Служанка тихо удалилась. Елена встала со своей мраморной, выстланной ковром лавочки и через маленький уютный дворик пошла в дом. Она не торопилась: теперь торопиться не надо, надо дать служанке время омыть ноги гостю, дать ему собраться с мыслями (хотя Одиссею это вряд ли необходимо – его мысли всегда с ним), совладать со своими чувствами самой. Елена подошла к входу в дом и обернулась к морю: там горизонт. Как туда тянет! Но это все обман – горизонта нет. Почему же туда так тянет?

– Госпожа, куда проводить гостя?

– Проводи меня к нему.

Елена вошла в небольшую комнатку для ожидания. Весь дом небольшой – совсем не дворец, а жилище опальной царицы – без излишеств. Но есть маленький уютный внутренний дворик и главная достопримечательность – портик у самого края слона горы, с которого видны бухта, море и горизонт. Это ее любимое место.

Он стоял посередине комнаты. Она забыла, какой он большой: широкие плечи с мускулами рук, могучая шея, которую не могла прикрыть борода, заметно поредевшие седые волосы, морщины вокруг век… Глаза смотрели прямо на нее. Она не ожидала увидеть их так ясно, такими живыми и так близко, а они своей зеленью бесцеремонно влились внутрь ее глаз, разливая тепло и радость по всему телу.

– Здравствуй, царица, – ровным голосом сказал Одиссей и улыбнулся.

– Здравствуй, Одиссей, – сдерживаясь, ответила Елена.

В воздухе повисла пауза, и Одиссей прервал ее:

– Я очень благодарен, что ты позволила мне навестить тебя.

– Ты неисправим! – засмеялась Елена: ей вдруг стало так легко и весело. – Ты совсем не изменился, ты все тот же – осторожный, недоверчивый, скрытный! Как я могла отказаться? О чем ты говоришь?

– Я стараюсь принимать вещи такими, как есть, после того как узнаю, какие они, а не какими кажутся, – с извиняющейся усмешкой ответил Одиссей, а потом добавил, глядя Елене в глаза: – Как я мог побывать здесь и не посетить тебя? Сколько мы не виделись?

– Мы не виделись целую жизнь. Ты смелый человек, Одиссей! Пойдем присядем, я прикажу, чтобы принесли вина, воды, фиников и накрыли обед. Мы сможем поговорить обо всем спокойно, насколько позволит время.

Елена прошла через дом, вышла во дворик, к портику. Они сели на лавку, устланную ковром, на которой Елена только что сидела в полном одиночестве, глядя на море.

– Это мое любимое место. Мне нравится сидеть здесь и смотреть на горизонт: там, за этой линией, Троя, Спарта, Итака… Где-то там мои родители и детство. Сколько раз я представляла, как из-за этого горизонта выплывут черные корабли с Итаки и с ними – ты! И вот ты сидишь передо мной: живой, не тень – настоящий, из плоти и крови, изменился – и не изменился. Расскажи мне, все расскажи! Как прошла жизнь после окончания войны? Как поживает моя сестра Пенелопа, твоя верная супруга, здорова ли? Расскажи все.

– Твоя сестра, моя жена Пенелопа, в добром здравии, слава богам. Занята домом – обычные семейные заботы. Она очень нервничает, когда я куда-то уплываю: все боится, что опять пропаду на двадцать лет. А почему я смелый человек? Ты сказала: «Ты смелый человек, Одиссей». Никто и никогда не называл меня трусом.

– Смелый, что приехал увидеть меня.

– Я не понимаю, в чем моя смелость. Я не вижу никакой опасности. Мой меч всегда со мной. Хотя, конечно, я не так стремителен в моем возрасте, но уверен, что еще достаточно владею мечом, чтобы защитить свою честь.

– Речь как раз о возрасте. После войны прошло тридцать лет – это очень много. Для женщины это больше, чем для мужчины. Ты не испугался увидеть вместо Елены, которую прозвали Прекрасной и из-за которой началась война, – хотя война началась не из-за меня, а из-за торговых путей, которые были нужны грекам, – стареющую или уже состарившуюся женщину. Я не поверю, что ты не думал об этом. Ты умный и проницательный человек – и все равно приехал. Я очень рада тебя видеть!

– Я рад, что ты считаешь меня разумным человеком. И если бы я сказал тебе, что ты совсем не изменилась, ты не поверила бы мне и сочла, совершенно справедливо, что я неискренен. Я скажу тебе одну вещь: ты не изменилась. Нет, не внешне. Внешне мы оба изменились, я чувствую это на себе самом. Твоя красота не изменилась. Когда слушаешь поэта, читающего свои стихи под звуки струн, то у него может быть старческий голос, но дивные стихи уносят душу далеко-далеко. Красота стихов не зависит от голоса. Так и твоя красота не зависит от времени… Корабль может прийти в негодность, сгнить, но рисунок, по которому он был построен, остается. Мы уйдем, а легенда о твоей красоте будет жить среди людей. Только они уже не смогут тебя увидеть, а я могу.

Елена грустно смотрела на Одиссея. Ей хотелось ему ответить, но она не знала, что. Ее спасли слуги, которые принесли обед.

– Давай пересядем и начнем наш обед, а может, и ужин, – предложила Елена. – И можешь отстегнуть свой меч: я не думаю, что здесь тебе что-то угрожает.

– Не от каждой опасности может защитить меч, – сказал Одиссей, расстегивая ремень, обхватывающий его узкую талию. Он аккуратно положил оружие на лавку, на которой они только что сидели. – Я ничего не боюсь. Но не хочется умирать на чужбине. Хочется умереть дома, – очень спокойно сказал царь Итаки.

– Истории о твоих скитаниях обошли все острова и земли. И если даже часть из того, что говорят о тебе, правда, то неудивительно, что ты хочешь умереть дома, – смеясь, сказала Елена. – Скажи, а Пенелопа знает о Калипсо?

– Это было сразу же отнесено в разряд полного вранья, как и Циклопы. Я сказал, что поэты придумали их для пущей увлекательности. Не мог же я после того, как столько раз смотрел в глаза собственной смерти, умереть дома, зарезанный собственной женой? Это был бы плохой конец моих скитаний, – так же смеясь, ответил Одиссей.

Слуги принесли чаши с бараньим бульоном, блюдо с мясом, вино и тихо удалились.

Елена и Одиссей неторопливо ели, делая вид, что в данный момент еда имеет какое-то значение. Такой же неторопливый разговор, поддерживаемый случайно всплывающими из памяти фразами, именами, местами, событиями.

Стемнело. Слуги принесли факелы и укрепили их на колоннах портика. Убрали недоеденное мясо, подали вино, воду, орехи, мед.

После ухода слуг воцарилась тишина, и, как будто маясь от пустоты, тени предметов колебались в свете пламени. Никто не торопился нарушать паузу в разговоре: Одиссей и Елена сидели, молча глядя друг другу в глаза. И чем дольше они сидели, не говоря ни слова, тем сильнее кристаллизовалась тишина над столиком: она обрела свойство непроницаемости, и все вечерние звуки гор отскакивали от кристаллика тишины, как от невидимой стены.

Одиссей молчал.

– Когда ты уплываешь? – наконец спросила Елена.

– На рассвете.

– Тебе скоро идти. Надо отдохнуть перед дорогой, а спуск займет пару часов – темно и толком непонятно, куда двигаться.

– У меня возница местный, он знает дорогу. Сегодня был хороший вечер.

– Да. Жалко, что день так быстро пролетел.

– Да, пора.

Одиссей медленно встал, подошел к лавке и взял свой меч. Так же неторопливо опоясался ремнем и застегнул бляшку замка. Елена встала вслед за Одиссеем, подождала, пока он застегнет ремень с мечом, и двинулась к дому.

И вот они стояли перед выходом. В свете масляной лампы их глаза почти не были видны. Пришла пора прощаться.

– Мы уже больше никогда не увидимся, – сказал Одиссей.

– Одиссей, ты можешь ответить мне на один вопрос? – осторожно спросила Елена.

– Попробую, – отозвался Одиссей.

Елена, чуть помедлив, осторожно начала:

– Тогда, много лет назад, когда ты приехал в дом отца, чтобы выбрать себе жену, – Елена сделала короткую паузу, – почему ты выбрал сестру, а не меня? Мне казалось, я чувствовала, что понравилась тебе. А ты выбрал сестру.

Одиссей чуть наклонил голову набок, улыбнулся, с доброй усмешкой сказал: