Павел Гигаури – Тридцать три жизни (страница 4)
Фрумкин и подчиненный переглянулись. Старший покрутил пальцем у виска – мол, совсем нездоров на голову – и открыл дверь. Он вышел в коридор, думая, стоит ли писать рапорт на Лациса, что он враг народа, или не стоит. Ведь если он напишет рапорт, и Лациса арестуют, то получится, что этот придурок был прав, предсказав арест. «Может, стоит подождать до послезавтра? А вдруг и вправду Лациса арестуют послезавтра? Тогда что? И откуда арестованный знает мою фамилию?»
А Василий Петрович вернулся к своему столу и, с облегчением вздохнув, сел в свое кресло. Гроза Фрумкина миновала, но на руках у него осталось множество вопросов и неуверенность в завтрашнем дне. Кто этот хер с разбитым ртом, который сейчас сидит перед ним и выдает такие финтили, что даже Фрумкин откатил? Надо с ним осторожно…
– Воды хо… – сначала он хотел сказать «хочешь», но исправился на «хотите».
– Да, – однозначно ответил Чаадаев.
Василий Петрович открыл дверцу письменного стола и достал оттуда граненый графин и стакан. Вынул пробку и размерено наполнил две трети стакана водой, подвинул его в сторону Петра Яковлевича и так же, не торопясь, закрыл графин.
Петр Яковлевич привстал с табуретки, взял стакан, сел. Глядя на следователя, поднес стакан к губам, немного отпил, прополоскал рот и потом проглотил воду. Затем так же, не торопясь, выпил оставшееся и поставил стакан на стол.
– Спасибо, – поблагодарил Петр Яковлевич.
– На здоровье! Которое осталось или останется, если вообще останется, – мрачно отозвался Василий Петрович. – Как нам быть с датой рождения? Фрумкин не отстанет.
– Мне кажется, дата смерти должна волновать людей больше, чем дата рождения. Мне сказали, что я родился в 1794 году, хотя я сам этого не помню. Как и вы не помните, когда родились. Вы доверяете бумажке, выписанной приходским священником, который мог перепутать от, так скажем, усталости, и вы пойдете по жизни с перепутанной датой рождения, даже не осознавая этого. Ведь, по большому счету, когда вы родились, – не имеет значения, раз уж родились и живете. Многие дикие и полудикие племена не имеют летоисчисления – и ничего, живут себе. А вот дата смерти значительно более интересна! Она существует, эта дата, но нам неизвестна. Как вы думаете, мы жили бы по-другому, если бы знали дату своей смерти? А ведь она наступит: минута, день, месяц, год – и все, мы исчезнем с этой земли. Почему мы боимся смерти?
– Я не знаю, почему вы боитесь смерти, – грубо перебил его следователь, – но бояться вам следует. Вы в каком году родились? Ответьте просто и точно!
– Я не знаю. Я же сказал, что не помню своего рождения, но написано, что в 1794, – просто ответил Петр Яковлевич. – Посмотрите в записях.
– Написать можно что угодно: бумага все стерпит, – так же грубо бросил следователь.
– Это вы о признаниях всех англо-французско-японских шпионов, написанных в этом кабинете? – вдруг отозвался подследственный.
Василию Петровичу очень захотелось его ударить, но он сдержался и только уставился пристальным взглядом в глаза Петра Яковлевича. Следователь видел много разных выражений в глазах подследственных: от неприкрытой ненависти до мольбы о пощаде; он видел сломанные, опустошенные глаза, глаза, наполненные болью… Подавляющее большинство отводило глаза в сторону – слишком неравная схватка. Эти же глаза были спокойны: в них была грусть, но не было страха. Они уверенно смотрели на него, как будто не были под следствием.
– Не борзей, слышь? – совсем угрожающе прохрипел следователь. Если бы кто-то другой сказал ему такое, то он уже метелил бы его, как ссаный матрац, но сейчас его что-то останавливало.
– Это несправедливо, Василий Петрович, что я борзею. Это не от храбрости. Так получилось, что я знаю, чем все кончится, поэтому не боюсь. Человек боится неизвестности, как со страхом смерти. А когда знаешь, куда все идет, а главное – когда, то страха особенно нет. Я знаю, что Лациса арестуют по доносу Фрумкина, а потом – и самого Фрумкина, а потом и меня расстреляют, а потом – и вашего наркома тоже.
Глаза Василия Петровича от страха перестали видеть и, как страус, зарылись внутрь мозга. «Что он несет? Если кто-то услышит? – и чуть позже: – А вдруг…»
И тут неожиданно для себя он спросил:
– Если знаешь будущее, то, значит, его можно изменить?
– Вы можете изменить прошлое, которое вы знаете?
– Нет, – не очень уверенно ответил следователь.
– Тогда почему вы думаете, что можно изменить будущее? – очень просто спросил Петр Яковлевич, как будто говорил о чем-то обыденном, как чистка зубов по утрам.
– Значит так! Фрумкин прав: в одиночку до послезавтра! А там разберемся, – внутри Василия Петровича потрясывало: то ли от страха, то ли от потери чувства реальности, то ли от отсутствия контроля над событиями.
– Да, конечно. Дайте мне бумагу и чернил – я напишу вам что-нибудь: так, для развлечения, – с уже нескрываемой иронией сказал Петр Яковлевич Чаадаев.
– Будут вам бумага и чернила. Пишите о будущем все, что знаете. Понятно? Это задание. Если хотите избежать расстрела.
– Или его приблизить, – в тон ответил подследственный.
– Что его приближать? Он и так не за горами, – успокоил Петра Яковлевича Василий Петрович.
Запись, сделанная Петром Яковлевичем Чаадаевым в одиночной камере тюрьмы НКВД
Весть о том, что Одиссей приплыл на остров, принес Елене мальчишка, сын одной из служанок. Значит, три корабля, которые вошли в бухту вчера, уже ближе к вечеру, принадлежали ему. Герой Троянской войны, сам хитроумный Одиссей, о котором сложено столько песен, прибыл на остров. Для маленького поселения, в котором жила Елена, это было большое событие. Это было событие и в жизни Елены. После окончания Троянской войны Менелай вернул ее в Спарту, но потом, несколько лет спустя, отправил на этот маленький остров – жить под присмотром местного правителя: старого, безвредного Политеска. Это заключение было комфортным: Елена жила в небольшом домике в горах с живописным видом на бухту, куда не часто заходили корабли торговцев. Спуск к морю по узкой крутой дороге – до бухты, которая была расположена в городе совсем рядом с портом, занимал всего пару часов. Но возвращаться в гору было дольше, поэтому все новости доходили до Елены, как отзвук эха – с задержкой во времени и пространстве, уже потеряв свою силу и свежесть.
Уединенная жизнь среди красоты моря и гор меняла Елену. Ощущение себя как существа из плоти и крови исчезало, словно границы ее тела истончались в окружающем воздухе. Их подтачивал морской бриз, скользивший по нежной коже каждое утро; он уносил частички ее тела, когда она шла на прогулку в горы; их размывала вода в небольшом бассейне, в котором Елена плескалась после прогулки по горам; их закрашивали краски заката, когда она провожала солнце, уходящее куда-то за пределы Ойкумены. Весь окружающий мир растворял контуры Елены, делая ее оболочку все более тонкой и проницаемой. Взамен мир забирал страх и дарил Елене новую силу – способность предчувствовать предстоящие события, видеть их во сне, предвидеть сердцем. Прошлой ночью она видела сон, как гуляла по морю босиком: ноги шли по морской пене вдоль берега, и вдруг из моря прямо к ней приплыл дельфин. Он вынырнул из воды и оказался близко-близко. Елена обняла его и почувствовала, как беспричинное счастье разливается по всему телу, словно выпитое вино. Что-то совсем-совсем забытое. И вот – весть о прибытии Одиссея.
Мальчишка, сын служанки, взахлеб рассказывал о том, как Одиссей сошел с корабля и отправился к дому Политеска, как он выглядит, как ступает, как говорит.
– Рыбак Диоклис его спрашивает: «А ты правда тот самый Одиссей?» А он отвечает – и так серьезно, как по правде: «Не знаю. Который тот и в чем самый? А в остальном я Одиссей, царь Итаки». Тогда Диоклис говорит: «Ну, значит, тот самый!» А Одиссей отвечает: «Любезный, я рад, что вы помогли мне разобраться в себе самом. А то сегодня утром проснулся и не знаю, тот ли я или не тот, это я или вообще не я, самый или нет… А теперь я точно знаю, что я – тот самый».
Елена засмеялась: ох и любит же он людям голову морочить! Конечно, тот самый и совсем не изменился.
Значит, сегодня он проведет весь вечер у Политеска. Тот будет несказанно горд, что Одиссей приехал к нему, и, конечно же, закатит пир. Будут гулять всю ночь. Может, тогда завтра, а может, послезавтра он появится здесь. «А вдруг нет – уедет и так и не появится? Нет, такого не может быть! Такого не может быть… Надо просто ждать. Как тяжело ждать! Ожидание крадет время. А времени уже не осталось. О боги, Одиссей! Как давно это было…»
Но время в ожидании не двигалось: выпав из привычного бытия, оно висело в неподвижном воздухе непроницаемой стеной и вызывало в душе отчаяние бессилия.
Но уже на следующий день появился посланец и притворно-вежливо спросил, может ли его господин, царь Одиссей, нарушить покой царицы Елены и навестить ее в угодный ей час.
Конечно! Царица всегда рада старым друзьям! Она будет ждать его завтра после полудня, к обеду. Обед будет простым и не сможет сравниться с пиром у правителя Политеска, но царица будет несказанно рада видеть друга своей юности.
Ласточка прилетела к своему гнезду под крышей дома, расчертив море у горизонта раздвоенным хвостиком, как циркулем. Цикады от жары надрываются по склонам гор: «Феб, Феб, Феб!» На полу – чуть пожелтевший мрамор с царапинами, глубоко врезавшимися в плоть камня. Муха ползет по краю чаши с медом, хлеб совсем рядом. Море никуда не течет: оно колеблется, впитывает в себя все – свет, тепло, время, людей, корабли… Оно невесомо, оно под небом и завидует ему: то всегда светлее.