Павел Гигаури – Тридцать три жизни (страница 3)

Наконец, следователь порывисто встал и доложил:

– Провожу допрос шпиона, товарищ старший следователь!

– И как? – начальник пробежал глазами по фигуре сидящего подследственного.

Старший следователь был чуть моложе своего подчиненного, небольшого роста, атлетически сложен – он активно занимался спортом. Каждое утро делал гимнастику с гантелями, летом регулярно катался на велосипеде и плавал, а зимой – на лыжах и коньках. Он любил говорить: «В здоровом теле – здоровый дых!»

– Подследственный частично сознался, – отрапортовал следователь.

– Что за ерунду ты несешь? Частично! Это как? Враг народа или шпион не может быть чуть-чуть враг или шпион. Враг есть враг! Кто такой?

– Чаадаев, Петр Яковлевич, – отчеканил следователь.

– В чем обвиняется?

– В шпионаже на Англию, Францию и Японию.

– И в чем не сознается? – с сарказмом спросил Фрумкин.

– В шпионаже на Японию.

– Вот как? И чем тебе Япония не угодила? – спросил старший следователь, обращаясь непосредственно к Чаадаеву. – Что за капризы такие? Япония – наш главный враг на востоке. Они готовят военную агрессию против Советского Союза, только ждут подходящего момента! А он отказывается быть японским шпионом…

– Я живого японца никогда в глаза не видел, – просто отозвался Петр Яковлевич.

– И что? Что из этого?

Старший следователь подошел к столу, встал рядом с своим подчиненным, поднял папку с делом и принялся молча читать.

– Сколько тебе лет? – обратился он к подследственному.

– Шестьдесят, – спокойно ответил Петр Яковлевич.

– Ты что здесь написал? – спросил Фрумкин, наклоняя паку к следователю. – Если ему шестьдесят лет, то в каком году он родился? Что ты тут написал?

Следователь запнулся. Говорить, что он написал то, что сказал подследственный, – значит выставить себя полным идиотом, но другого объяснения у него не было. Поэтому он сдвинул брови, изображая задумчивость и недоумение.

– Простая арифметическая задачка. Сейчас 1938 год. Этот вражина говорит, что ему шестьдесят. В каком году родился этот недобиток и шпион? Отвечай! – приказал Фрумкин подчиненному.

Подчиненный совсем растерялся и сначала понадеялся, что начальник не ждет от него точного ответа, но ошибся.

– Чего молчишь? Говори, я жду!

Следователь попробовал мысленно представить столбик с цифрами для вычитания, но как только он его представил, все разрушил окрик начальника.

– Тебя вычитанию в твоей церковно-приходской учили? Как ты в органы попал?

– Должен был бы родиться в 1878, – вдруг вступил в разговор подследственный.

– Что значит «должен был бы»? – все больше закипая, сказал старший следователь. – Ты хочешь сказать, что ты не родился в 1878?

– Нет.

– А в каком тогда году ты родился? – искренне удивился повороту разговора Фрумкин.

– В 1794, – без тени иронии или сарказма в голосе ответил Петр Яковлевич.

Старший следователь положил папку на стол, на котором ничего, кроме нее и настольной лампы с зеленым абажуром, и не было, обошел стол, боком присел на его угол, наклонился к сидящему на табуретке Петру Яковлевичу и посмотрел ему в глаза.

В серых глазах было два Тихих океана, разделенных картой полушарий – таких знакомых с самого детства, объединенных нашим воображением, рожденным из параллельной глубины, непроницаемой для постороннего взгляда.

– Тысяча семьсот девяностой четвертый, – медленно, разделяя каждое слово, повторил старший следователь. – Ну, нашего Пифагора спрашивать, сколько тебе должно быть лет, бесполезно. Но я могу сказать: сто сорок четыре года.

«Как он так быстро считает?» – удивился про себя следователь.

– Да, должно быть сто сорок четыре, – невозмутимо согласился Петр Яковлевич.

– И? – протянул Фрумкин.

– Что «и»? – переспросил подследственный.

– Как ты объяснишь всю эту математику?

– А зачем мне надо что-то объяснять? – отозвался Петр Яковлевич, и тихоокеанский ветерок пробежал по линии губ, едва нарушив их симметрию.

Кулак въехал в губы сразу по окончании фразы, как виртуальный знак вопроса в конце предложения. Петр Яковлевич вместе с табуреткой откинулся назад, оставляя за собой брызги крови, рухнул на пол, звучно ударившись затылком о пол. Его руки поднялись к губам: изо рта лилась кровь, которая тут же потекла между пальцев. Петр Яковлевич повернулся на левый бок.

– А ну встать! – закричал Фрумкин, подскочил к лежащему и пнул его два раза ногой. – Встать!

Чаадаев медленно встал на четвереньки, а потом, чуть шатаясь, поднялся во весь рост. Сплюнул себе в ладонь.

– Зубы, – объявил он, не обращаясь ни к кому конкретно, – и, кажется, пару проглотил.

Его слова, выходя из гортани, тут же вязли в крови, цеплялись за острые обломки зубов и выходили наружу полу внятным бормотанием.

– Сесть! – приказал Фрумкин.

Петр Яковлевич тихо наклонился, поднял упавшую табуретку и сел на нее.

– Самое интересное, что даже если знаешь будущее, избежать его не можешь, – неожиданно ровным голосом сказал он.

– Что? Что ты несешь? Если ты думаешь под дурачка скосить, то не выйдет! Будем судить по всей строгости советского закона, сколько бы ты ни прикидывался сумасшедшим! – прокричал старший следователь.

– Как интересно… Когда я говорил самые трезвые вещи, меня считали сумасшедшим. Когда моя математика не сходится, мне говорят: «Не прикидывайся сумасшедшим». Какая ирония! – с усмешкой сказал Чаадаев и посмотрел на Фрумкина.

– В каком году ты родился? – зловеще спросил Фрумкин.

– В 1794, – сдержанно ответил Чаадаев.

В этот раз удар правой рукой не попал в цель: кулак, чуть зацепив голову арестованного, пролетел в пространстве кабинета, утащив за собой всего старшего следователя, который неуклюже навалился на Петра Яковлевича и от досады попытался ударить левой рукой, но удар пришелся в плечо, не причинив никакого вреда.

Младший следователь стоял, как вкопанный, не в силах пошевелиться, и ликовал при виде начальника, неуклюже завалившегося на арестованного. В душе появилось чувство к подследственному, отдаленно напоминающее благодарность. Во-первых, за решенную за него арифметическую задачку, а во-вторых, за то, что выставил умника Фрумкина на посмешище.

– Какое, право, значение имеет год рождения? Вы ходите к своей любовнице, жене командарма Лациса, и вас не смущает ее год рождения, а она прилично старше вас.

– Что? – закричал Фрумкин, соображая, что надо выкручиваться, что это какая-то неимоверная по своим масштабам провокация. Он спиной чувствовал на себе взгляд подчиненного и уже видел, как слух плывет по управлению, как ревнивый командарм стреляет в него из своего именного пистолета, как его исключают из партии за аморальное поведение или еще хуже того… Откуда, блядь? Но сейчас этот вопрос не имеет значения.

– Что слышал! – неожиданно грубо ответил подследственный, вытирая все еще сочащуюся кровь с лица.

Старший следователь резко повернулся к подчиненному:

– Он сумасшедший. Настоящий умалишенный! Где ты его откопал?

– Мне тоже так показалось, – с готовностью ответил подчиненный, – но трудно разобраться: иногда говорит, как нормальный человек, а иногда заговаривается. Может, хорошо замаскировавшийся шпион прикидывается умалишенным? Может, экспертизу запросить?

«Вот сука!» – подумал Фрумкин про подчиненного.

– Да какой тут шпион? Двинутый на всю голову! Давай его в одиночку, а там разберемся, – как бы небрежно сказал старший следователь. – Заканчивай – и в камеру его. Помори голодом чуть-чуть. Говорят, помогает при душевных болезнях.

– Слушаюсь!

Фрумкин, нарочито не торопясь, развернулся и пошел к двери. Потом остановился, развернулся и пальцем поманил подчиненного. Тот с готовностью подошел к начальнику. Начальник жестом показал, чтобы тот наклонил ухо.

– Василий Петрович, ты про его бред не болтай, а то за клевету отправят тебя хрен знает куда, а заодно – и меня. Понял?

– Так точно, Арон Михайлович, – шепотом ответил Василий Петрович, а про себя подумал: «Похоже, арестант в точку попал: зассал Ароша Моисеевич!»

– Фрумкин! – вдруг раздался крик арестованного. – Лациса послезавтра арестуют!