Павел Девяшин – ГРОЗОВАЯ ТОПЬ (страница 5)

— Здравствуй, отец! — улыбнулся Воронин, смахивая рукавом капли со лба. — Бог в помощь. Где тут у вас болото?

Дед вскинул клочковатую бороду, и Николай Алексеевич наткнулся на взгляд мутных от катаракты глаз.

— Что вас всех туда манит-то? Кто с сачком, а кто с мерилом. Всё спрашивал, глыбко-нет… Ищут, ищут, а нам тута жить.

— Прошу прощения?

— Болото, барин, тут недалече. Вся наша жизнь — почитай болото… Ага. Вона как вертимся, чтобы концы с концами свести. Ужами, значит, гадюками. Не гневись, барин, не могу я те даже отрока дать. Надо косить, пока не жарко. Ты вот что: поворачивай телегу и поезжай к тому вон леску. Ишь вдалеке? Ага. Там и болото и есть. За ним, значит, за лесочком-то. Ага. Уразумел?

— Ага, — кивнул Воронин, поворачивая «эгоистку».

Солнце с подлостью битого каторжника швырнуло в глаза россыпь зайчиков. По спине текли уже не ручьи, а целые реки.

Искомое болото, по заверениям деда, что по скользкости и впрямь не уступал ужу, было всего в паре вёрст.

Однако с таким же успехом оно могло располагаться за океаном, в американских штатах. Николай Алексеевич пошатывался от жары. Время потрачено зря.

Он задумался: не повернуть ли обратно? Покачав головой, направил коляску, куда указал дед.

— Из-за меня мы заблудились, старина, — сказал он коню. — И сейчас, и вообще. Мы по уши... в том, во что приличные люди обычно не наступают. И не надо фыркать! Ни твоё осуждение, ни мой сарказм не вытащат нас из этой катавасии.

Конь навострил уши. Сквозь стук копыт и скрип колёс доносился щебет степной пустельги:

— Фьюить... фьюить…

Глава пятая, в которой высшие материи пасуют перед бренными нуждами

Варя резко дёрнулась, стул скрипнул под ней, и девушка едва не рухнула на пол. «Не слишком ли наиграно?» — мелькнуло в голове. Но нет, в самый раз: нужно, чтобы баба Люда поверила — спиритический сеанс провалился.

Не видать ей покойного мужа как своих ушей. Однако неудачный обряд — не повод оставаться без оплаты. Придётся просительнице раскошелиться. И весьма кстати… Время платить оброк.

Напротив Вари сидела повитуха из соседней деревни. Ждала признания от покойного мужа: «Куда, ирод, сунул алтын?!»

Варя взглянула на неё из-под ресниц. Баба Люда сплела пальцы с такой силой, что побелели костяшки. Любопытно, дышит ли?

Что ж, спектакль продолжается…

На лице лже-ворожеи мелькнула тень. Тонкие чувственные губы плотно сжались. Из груди вырвался сдавленный хрип, щёки побледнели — казалось, по ним вот-вот скатятся слёзы.

— Это что? Опять не вышло? — заворчала повитуха. — Зря, значит, наливку несла? На что она, если дролечка не пришёл?

— А как иначе прогнать посторонние запахи? — Варя развела руками. — Я ж объясняла: запахи сплетаются, как нити ткут полотно всего сущего — и видимого, и незримого. Всяк знает, что мертвеца на этот свет тянет именно запах. Он, словно кот, играет с клубком. Без обоняния духа не вызвать. Для обычного человека нос — не главное, а для ворожеи — первое дело.

Для мистических обрядов известная на всю «Грозовую топь» колдунья использовала глоток наливки или вина.

— Что-то я не пойму, — перекрестилась баба Люда. — Они что, пьяницы?

— Кто? — девушка вскинула брови и выпрямилась, забыв, что должна изображать усталость.

Просительница перешла на шёпот:

— Покойнички, Варь!.. Летят на запах зелья, как разбойники на клич Кудеяра. Ты их хоть видишь?.. Страшно, наверное?

Ворожея скрыла улыбку.

— Души умерших — не страшилы на огороде, а я — не ворона. Видеть не вижу, но чувствую.

— А мой чего не пришёл? Шалит! — не унималась гостья, злясь на покойного мужа.

— Порой и живым-то нечего друг другу сказать… — ворожея сверкнула зелёными глазами. — Баба Люда, признайся, ела ты сегодня чеснок?

Женщина осторожно кивнула. Платок сполз на глаза.

— Откуда знаешь, девонька?

— Да или нет?

— Ну был грех… И что?

Варя подавила зевок, а вслух сказала:

— А то, что чеснок ворожбу губит! Иль не слыхала?

Вздыхая и охая, повитуха развернула куль с приготовленной платой.

— Приходи в другой раз, — бросила Варя, ловко подхватывая гривенник. Дело сделано. Заработала высшими материями — на бренные нужды.

Прежде чем положить деньги в шкатулку, задержалась у ведра с водой. Был у неё такой обычай — после обряда любоваться отражением. Зря что ли подводила глаза угольком, зря причесывалась? Рыжие волосы спадали на спину, холодный взгляд и выразительные брови придавали лицу строгость.

За окном раздалось громкое:

— Апчхи!..

Варя раздвинула занавески и увидела, что по заросшей тропинке вышагивает Антип Силантьевич — деревенский староста. Пусть приходит, нынче можно.

Дед, чью макушку когда-то венчала копна чёрных волос, а теперь — выгоревший пучок соломы, то и дело прикладывал платок к сливоподобному носу. Неужто сызнова захворал?

Нет, Варя не боялась заразиться — она никогда не болела, — гораздо хуже не заплатить оброк! То-то было бы крику, то-то Антип Силантьевич осерчал бы.

Слава Богу, в этот раз деньги собраны. Лежат в шкатулке, ждут часа.

Варя, будучи крепостной, принадлежала барину Цаплину, человеку доброму и прогрессивному. Он предоставил людям выбор: хочешь — отрабатывай барщину, а нет — плати оброк, по шести целковых с души.

В семье Зотовых был только один мужчина — трёхлетний Павлуша, сын сестры. Однако староста не делал поблажек: мальчишка, дескать, мал, но всё же мужчина — извольте платить. Порядок есть порядок.

Некоторые, отрабатывая урок, уезжали в города — трудились на мануфактурах, строили дома, промышляли извозом. Варя выбрала своё: помогала людям ворожбой. И, само собой, лукавила. Но, по совести говоря, не выдумывала ничего особо крамольного и не брала втридорога. Всем ведь нужно жить. Любить и мечтать.

Мечтала и Варя.

В глубине души тлели грёзы о пароходной палубе и кружевном зонтике… Эх, катить бы сейчас по матушке-Волге!

Однако реальность требовала денег — оброк ждать не будет.

Варя вздохнула. Сейчас вручит старосте положенное и всё… Девушка машинально поправила волосы и достала из сундука шкатулку. Щёлк! Расписная крышка откинулась — и…

Варя отпрянула: она будто не шкатулку открыла, а крышку гроба — и теперь падала в чёрную бездну. Взгляд метался по пустому дну. Куда? Куда подевались деньги?!

Агафья!.. Теперь ясно, отчего сестрица отправилась на ярмарку с таким масляным лицом.

В дверь постучали — тихо, почти ласково. Заскрипели петли, и на пороге возник Антип Силантьевич. Вежливо поклонился.

— Здравствуй, Варвара!

На губах старосты играла улыбка. В эту минуту он походил на лису, что пробралась в курятник и уже примеривалась, какую курицу схватить первой.

Глава шестая, в которой Варя теряет ассигнации, но обретает нечто большее

Июльские дни длинны, но не бесконечны. Солнце медленно клонилось к закату. Небо стало серо-жёлтым — предвечерне тоскливым. В такие минуты сердце не находит себе места. Хочется либо бежать, не разбирая пути, либо броситься в чьи-то объятия.

А лучше — кого-нибудь придушить. Сразу полегчает.

Ступая по безлюдной дорожке, Варя ускорила шаг. Впереди маячил лес. Гнев закипал в груди, пузырясь, словно болотная жижа в грозу.

Спасибо тебе, Агафья, ненаглядная сестрица…

Без спроса взять из шкатулки всё, что накопили на оброк, и купить на ярмарке… плат! А ещё там были деньги на муку, соль, хлеб, квас…

Тьфу!..