Павел Девяшин – ГРОЗОВАЯ ТОПЬ (страница 7)
Эгоистка пошла боком-боком, и под копытами зачавкала грязь. Колёса с весёлым скрипом устремились к трясине.
Голос Николая походил на рёв молодого тура:
— Полундра!
«Никак спятил?» — успела подумать Варя, прежде чем коляска с размаху ухнула в густую хлябь.
Глава седьмая,
Отложив перо, Настасья взглянула на свечи. Теперь в них не было нужды: солнце сияло тысячей канделябров. Ночной морок сахарной головой растворился в крепко заваренном утре.
Скоро с охоты вернётся дядя — Александр Митрофанович Цаплин. А тут такое...
Господи-Боже.
Настя прошла на цыпочках мимо Премьерова — бедняга храпел на сдвинутых стульях — и выскользнула на улицу. Ноги сами понесли её к топи — этой проклятой и святой обители.
Шла, стараясь ни о чём не думать. Ни о покойнике, ни о дяде, ни о женской привычке бежать от самой себя.
— Ну-ну, барышня, — собственные мысли прозвучали так, будто кто-то прошептал их на ухо. — У тебя же есть дело: кто будет вытаскивать карету? Надо найти место затопления — пометить веткой или тряпицей. Вернётся дядя — организует мужиков. Даст Бог — вытянут.
Четверть часа спустя она всё поняла.
Вздыхала, стоя у края чёрной воды, глядя, как вздымаются и опадают пузыри…
Она явилась сюда не за каретой. Не из страха оказаться лицом к лицу с Цаплиным. И даже не из сакраментального женского: «Я хочу побыть одна».
Нет, нет и ещё раз — нет.
Она боялась остаться в доме наедине с собой. Дом — символ нормальной жизни. Очага, семьи и любви. Позволительно ли убийце топтать грязными сапожищами этакую святость?
Нет. Сперва надо очиститься.
А впрочем…
Она боялась даже не этого, а… собственного внутреннего спокойствия. Тишины. Довела человека (пусть и негодяя) до гибели — и ничего. Небо не рухнуло на землю, по нему всё также вьётся пряжа облаков.
В эту минуту болото ожило, разошлось по водной глади мелкой рябью. Тихо, едва ли не ласково.
Зачем она здесь? Не потому ли, что во всем этом не было упрёка? Лишь покой.
Девушка поёжилась: что делать? Не прямо сейчас. Тут всё ясно — немного постоит, соберется с мыслями и зашагает обратно к усадьбе.
А вообще? Что делать дальше?
Ехать домой? Задержаться в «Грозовой топи»?
Мать всегда говорила: поступай, как велит сердце. Но сердце — невозмутимый кровяной насос — молчало, деловито сокращаясь в груди.
Тук-тук. Тук-тук.
На лице Настасьи появилась печальная улыбка. Даже у сердца есть своя работа. Оно точно знает, что и как делать.
— Не ведаешь, что содеять, матушка?
Настя вскрикнула от неожиданности. Надтреснутый, певучий голос мог принадлежать только Терентию Волхву. Он стоял в двух шагах, устало опираясь на посох. Тоже ещё явление Христа. Этого стоило ожидать. Единственной загадкой было молчание колокольчиков. Или старец взялся за ум и вычесал их из бороды? Как поступают со своим туалетом приличные джентльмены.
— Не знаю, зачем вообще сюда пришла, — ответила Настасья. Слова сорвались сами собой, будто присутствие Волхва располагало к откровенности.
— Ты, матушка, — сказал он, не глядя на неё, — пришла не просто так. И прекрасно это знаешь, — он кивнул в сторону болота. — Ты его гостья…
Услышь Настя подобные речи в Одессе или Петербурге, перешла бы на противоположный тротуар. Но здесь, на берегу трясины, слова блаженного прозвучали как-то даже разумно. Если не сказать буднично.
— Чья гостья? — Брови девушки всё же не удержались на лбу. — Болота? Послушайте, сударь, неужто вы и правда считаете его живым? Поклоняетесь…
Старец по-прежнему не смотрел на неё:
— Я говорил об утопленнике.
Настя открыла было рот, чтобы возразить, но тут же хлопнула себя по лбу. Проклятые мошки! Проснулись и решили напомнить людям, что стоять на одном месте в их краях, или лучше сказать, в охотничьих угодьях — чистый моветон.
В голову пришла отстранённая мысль.
Говорят, на болотах средней полосы водится до тридцати видов комаров. А вот кому кровососы! Налетай-разбирай: на любой вкус и кошелёк.
Она едва не всхлипнула: душа мечется, стонет, а телу — плевать! Как всегда. Для него укусы и зуд важнее.
— А вы, стало быть, — она снова отмахнулась от комара, — решили, что во всём виновата именно я, не так ли? Что я собственноручно утопила вашего горе-управляющего?
Она ожидала, что Терентий взбеленится или, напротив, пожмёт плечами. На всё, дескать, воля Божия… Старец не сделал ни того, ни другого. Заговорил совсем уж невнятно.
— Неча дивиться, матушка. Ты живая. Живые держат в голове страшное, чтобы помнить. Не ради мёртвых. Им-то — всё едино. А токмо ради себя. Память отворяет дверь в новый день. Что сей день без неё? Череда потешных картинок... Ты, матушка, пришла сюда, чтобы жить. Просто жить дальше.
Настасья только и смогла, что всплеснуть руками. Что за край сумасшедших? Волхв, болото, а ещё, говорят, есть тут какая-то ворожея. Как бишь её? Марфа? Варвара?..
Мысли разбегались. Девушка покачала головой.
— Вы любопытный экземпляр, Терентий. Можно вас так называть? Однако… Всё это пустая философия. Софистика. Вам, милостивый государь, нужно чаще бывать среди людей. Кстати, где ваша спутница? Палаша, кажется…
Ветер в камышах стих, жадно прислушиваясь к беседе.
В наступившей тишине комариный писк подозрительно смахивал на погребальный хор. Словно сотни мертвецов шептали одну и ту же молитву.
— Там… — отмахнулся Терентий. — Иль не слышишь? Это она и зовёт. С клюквенной поляны.
Настасья замерла.
И точно — откуда-то из глубины, из-за густой осоки и тёмной воды, донёсся жалобный голос.
Не то крик, не то стон.
А может, пение?
От страха и гнева Настасья забыла, как дышать. Щёки пылали.
— С клюквенной поляны? Посреди топи?! Она же ребёнок! Как можно отпускать девочку за ягодами?
Старец не дрогнул. Казалось, он превратился в древнего идола — изваяние, вырезанное из коряг и мха.
— Она ушла не за ягодами. За уроком. Там, где тишина, — смерть. Всегда смерть. Костлявая стелет гладкую дорожку. А жизнь…
Старец поднял посох и коснулся им поверхности болота. Вода не отреагировала. Поверхность едва дрогнула, не пошла кругами, не издала ни звука.
— …Жизнь полна кочек, — продолжил юродивый. — Их не надобно мыслить препятствием. Кочки — это и есть путь. Они не мешают, а учат. Учат идти.
Чтобы не вцепиться в клочковатую бороду и не выдрать её вместе с колокольчиками, Настя отвернулась.
Всё. Сбрендил. Надо что-то делать!
— Значит так, господин Терентий, или как вас там? Немедленно верните Палашу на твёрдую землю! Предупреждаю, если с ней что-нибудь случи…
Девушка заставила себя вновь посмотреть на Волхва и осеклась. Старца нигде не было. Он исчез. Кабы не примятая трава, в его существовании можно было бы крепко усомниться.
В груди девушки, пять минут назад жалевшей утопленника, рванул пороховой погреб.
Она готова была задушить доморощенного философа голыми руками.
Нужно бежать в усадьбу за помощью...