Павел Девяшин – ГРОЗОВАЯ ТОПЬ (страница 4)
Знаете, сейчас приняла решение — и сразу легче!
Я словно находилась в театральном партере с двумя сценами, и на каждой давали свое представление. Какую пьесу смотреть?
Слыхали, милостивый государь, выражение о меньшем зле? Время опустить занавес на той сцене, где действие причиняет боль не только мне… Пусть речь идет о жизни преступников. Однако и они люди.
«Буду искать другое решение», — вывожу последнюю строку, а свечи давно погасли. Комнату заливают рассветные лучи. Вот оно — утро нового дня. Моей новой, лишенной тревог жизни.
Письмо вас непременно взволнует, Антон Никодимович, но обещайте, учитель, что сегодня ляжете раньше; сами жалуетесь на глаза.
Ну, прощайте. Сегодня и смерть, и необратимость, и тоска! Знать, уж день такой! Прощайте.
Ваша
Настасья.
Глава четвертая,
Николай Алексеевич Воронин, судовой врач, офицер лейб-гвардейского экипажа, ехал через луг. Он был в косоворотке и ситцевой фуражке, словно самый обыкновенный рыбак.
Английская коляска, скрипя и прыгая на ухабах, битый час не могла доставить его к болоту. Туда, где водились самые крупные пиявки в уезде. Если говорить по-научному —
Это был стройный мужчина сорока двух лет с внимательным взглядом вечно прищуренных глаз. Его длинные, до плеч, волосы имели тёмный каштановый оттенок. Однако с прошлого года в них кое-где искрились седые нити, словно мастерица-жизнь украсила пряжу серебром. В уголках губ и на лбу залегли морщины, какие бывают у военных или чиновников. У мужчин, привыкших сосредоточенно и подолгу хмуриться.
Николай Алексеевич обладал воинским званием и офицерской выправкой, однако считал себя не солдатом, а учёным и отдавал всё свободное время науке.
Вот и сейчас он правил упряжку к знаменитой трясине, дабы раздобыть пару-тройку пиявок. А лучше — дюжину.
Конечно, не ради кровопускания из тех частей тела, куда не дотянется скальпель (дёсен или срамных мест), а исключительно в научных целях.
Воронин знал: современная медицина отказалась от учения «дурной крови», согласно которому все болезни происходят от гнилого человеческого сока. Однако знал и другое. Пиявки понижают свёртываемость. Это наблюдение он сделал, когда был ассистентом у профессора Левина.
Сегодня выпала возможность во всём обстоятельно разобраться.
Не из пустого любопытства, а в поисках ключа к болезни. И пусть нынешние врачи считают пиявок пережитком, Воронин верил: природа не ошибается. Она только притворяется мёртвой, но внутри таится лекарство.
Пиявки… Что за прелесть!..
Знай прописывай их пациентам с тромбозом! Пареная репка и то мудренее…
Шелестела листва, летнее солнце выбивало из трав изумрудные искры. Однако сельский пейзаж Воронина не радовал.
На душе, в существование которой он не очень-то верил, скребли кошки. Стоило отвлечься — и горло вновь стискивал спазм. Перед мысленным взором вставал отделанный красным деревом зал.
Вот он, как наяву.
На трибунах собрались джентльмены во фраках. В пламени свечей кружится калейдоскоп бокалов, пенсне и сигар. Всюду табачный дым. Слышится смех и приветственные речи. Да лай собак за окном.
Петербургское научное общество!
Членство в нём было целью последних десяти лет Николая Алексеевича. Но всё это в прошлом…
В тот мартовский день, когда на повестке двенадцатого съезда стоял вопрос о принятии нового кандидата, Воронин навсегда распрощался с мечтой. Он помнил каждую деталь. Рад бы забыть, но…
С появлением председателя — Платона Степановича Голенищева-Аминева — шум в зале стих. Помнится, в тот миг, словно по волшебству, захлопали форточки, комната наполнилась свежестью ранней весны. Высокий и сухопарый мужчина двигался сквозь толпу, словно английский ледокол. Он не улыбался, не отвечал на приветствия и не пожимал протянутых рук. Шёл через зал, звеня драгунскими шпорами, которые носил постоянно — даже когда не был в мундире. Отсюда и прозвище — Есаул.
Там, где он проходил, становилось тихо. Лишь за окном не унимались собаки — им, слава Богу, чинопочитание не к лицу. Пардон — не к морде.
Приговор прозвучал в начале пространной речи. Есаул был резок. Слова гремели, как команды: «Эскадрон! Шашки наголо! Рысью марш!»
Воронина не приняли в сообщество по надуманной причине. Он, видите ли, не годился на роль учёного, поскольку… был холостяком.
Девушка, для которой он месяц назад купил кольцо, ушла. Её можно понять. Николай Алексеевич находил время для всего на свете: изучал медицинские трактаты, смешивал порошки, препарировал лягушек...
Был занят с утра и до вечера.
В ежедневнике не нашлось места лишь для неё — живой и весёлой. Если Воронина и занимали цветы да столь любимые девицами ягоды, то исключительно с точки зрения тычинок и пестиков.
Верно говорят, беда не ходит одна.
Услышав очередной отказ, Николай Алексеевич не дрогнул. Не выказал разочарования — хотя чувствовал себя так, словно его отделали дубиной. Или, выражаясь по-военному, протащили через десяток шпицрутенов.
Он, посвятивший жизнь науке, ощущал себя пустым, как треснувший кувшин, из которого капля за каплей вытекла вода.
Приговор грянул едва ли не сразу, но председатель говорил добрую четверть часа.
Воронин морщился. Главное сказано — к чему тратить слова? Но стоило ему погрузиться в собственные мысли и перестать слушать — немедленно раздавался звон шпор, и отвергнутый соискатель вспоминал, где он и что происходит. Проклятье! Испанская гаррота и та милосерднее…
В заключение Есаул пожал плечами:
— Извините, господин Воронин, однако устав строг. Третий параграф «Об основательности» запрещает соискателю без должного семейного положения вступать в общество. Так предписывают соображения морали.
В зале раздались одобрительные возгласы. Кто-то громко прочистил горло, иные аплодировали.
— Однако… — сказал Есаул и как бы в задумчивости подкрутил ус. За окном особенно громко залаяли собаки. — Да кто-нибудь отравите уже этих шавок. Так о чём я?.. Мы готовы — и думаю, все с этим согласны — сделать исключение. Пересмотрим прошение, скажем, через год. С одним условием.
Он сделал паузу и оглядел зал, приглашая собравшихся разделить благую идею. Стало тихо. Умолкли даже собаки.
— Предоставьте научному совету доказательства помолвки. Не хмурьтесь, Воронин. Вам отлично известно, как заручиться благосклонностью дамы. Тем паче это не представляет проблемы для человека со столь звучной фамилией, обладателя завидных капиталов и протекций в обеих столицах.
«Ах вот как! — скривился Николай Алексеевич. — Стало быть, любовь и брак у вас, высокие моралисты, возможны на коммерческой основе?»
Конечно, с иной девушкой можно и договориться. Но как долго горячее сердце выдержит игру в неправду? В романтических делах консенсус, другими словами — «рацио», — инструмент негодный. Пусть даже и подкреплённый деньгами. Крепкий брак по расчёту невозможен. Лишь любовь является надёжным соединительным материалом. Создавать семью без неё — всё равно что колотить забор без гвоздей и брать с досок честное слово, что они не отвалятся.
— Итак? — молвил Есаул. — Что вы намерены делать?
— Да вот думаю наведаться в «Грозовую топь».
С этими словами Николай Алексеевич покинул зал.
Членам клуба осталось лишь глазеть ему вслед. Постояли некоторое время, на все лады повторяя загадочные слова, и стали расходиться.
Вспоминая об этом, Николай Алексеевич сорвал ситцевую фуражку и в сердцах швырнул на сиденье. Не будет он — человек чести — плести интриги и обманывать. Вы, господа-учёные, не узурпировали науку. К ней можно и должно прийти иначе.
Однажды кумир Воронина — профессор Петербургского университета по кафедре анатомии, махнув «Шустовского», сказал:
— Обязанность всякого приличного человека — оставить после себя нечто стоящее. Большинство делает ставку на детей, однако дураку ясно — сие битая карта. Или, выражаясь языком коммерции, неосновательная инвестиция. Отпрыски могут вырасти и стать негодяями, пьяницами… А что стократ ужаснее — не вырасти вовсе. Увы, юноша, сами знаете, какова нынче детская смертность. Нет, семья — худое подспорье. Добиться благих результатов всяк обязан исходя из личного призвания. Художник — написать картину, поэт — оду, а врач… Врач должен сделать медицинское открытие. На худой конец, излечить как можно больше пациентов. Кровь и пот — вот ваше оружие.
В эту минуту крови, положим, Воронин не лил, но пота было хоть отбавляй. Под рубашкой бежали ручьи. Муж науки вздёрнул подбородок. Какие бы препятствия ни ждали на пути, он оставит после себя добрую память и, главное, пользу.
За тем и прибыли-с.
Осталась самая малость — найти этих чёртовых пиявок.
Просёлочная дорога, вопреки ожиданиям, вывела не к болоту, а на широкий луг. Николай Алексеевич приложил ладонь ко лбу. Кто это там машет косами? Дед, три здоровенных мужика (судя по одинаковым квадратным лицам и надбровным дугам — братья), пять баб и целая гурьба детей, младшие из которых бегали в рубашках — без штанов.
Поравнявшись с ними, Воронин натянул поводья.
Незнакомец — без головного убора, с идеально прямой осанкой — выглядел настолько необычно, что крестьяне бросили работу и уставились на него: кто с любопытством, а кто с нескрываемой тревогой. Подъехавший походил на мужика, но держался барином.