Павел Девяшин – ГРОЗОВАЯ ТОПЬ (страница 1)
Павел Девяшин
ГРОЗОВАЯ ТОПЬ
Глава первая,
Топь — место гиблое. Здесь и вода, и торф, и мох с глиной — всё сливается в вязкую, густую могилу. А губительнее всего — потребность дышать. Запаникуешь, пойдешь махать руками — и всё... Считай, конец! Болото только того и ждёт: от людской возни сил у него прибавляется втрое. Чем яростнее бьёшься, тем быстрее идешь ко дну.
Вода заполняет лёгкие, смешивается с кровью. Ни человек, ни зверь такого не вынесут. Минута, две — бац! — и сердце взрывается, как крынка на солнце. Прими, Господи, душу раба Твоего, да со святыми упокой.
Старухи рассказывают детям страшные байки, чтобы отвадить от клюквенных болот. Говорят, там живёт водяной чёрт — глаза огненные, тело покрыто рыбьей чешуёй. Встретишься с ним — пиши пропало: схватит когтистыми лапами, оплетёт плавниками и утащит в ил.
Но, слава Богу, таких несчастных находят редко. Где-нибудь в соседних имениях. А тут утонула не какая-нибудь жучка-дворняжка или корова, а целая карета — да прямо у «Грозовой топи».
Настасью пронизывал ветер, срывая шляпку с густых каштановых волос. Но девушка не отворачивалась — по лицу с изящно очерченными скулами катились слёзы. Она стояла на берегу и смотрела, как рессорная коляска медленно уходит на дно. Как на поверхности омута вздымаются и опадают пузыри, играют лунные блики.
У края болота собрались местные мужики. Матерились, крестились, чесали в затылке.
— Что скажете? — обернулась Настя. — Вытащим?
Сказала и с досады ударила кулаком по бедру. Хотели сэкономить время — а потеряли целый день! Когда ещё вытянут? Когда высохнет?
Мужики вошли в воду, сделали шаг-другой — и выскочили обратно. Карета пришла в движение, начала тонуть, словно в неё насыпали камней или сырой земли. Хорошо хоть распрягли лошадей. В эту минуту гнедые бились на берегу, нервно прядая ушами.
За спинами раздался спокойный голос:
— Куды? Не суйтесь, православные, сами сгинете.
Средь толпы вышагивал длиннобородый старец с резным посохом. Он не кричал — говорил тихо, мирно, со всем почтением.
За ним следовала веснушчатая девка в сарафане. Её волосы были заплетены в две необыкновенно густые и длинные косы.
Появление чужаков странным образом успокоило и людей, и болото. Оно словно приготовилось внимать голосу старца.
— Сколь раз предупреждал: нельзя сворачивать на третьей версте! — сказал он, останавливаясь и проводя ладонью по бороде. Из глубины всклокоченных волос немедленно отозвались колокольчики. — Кто путь сокращает, кто за клюквой гонится… У, хищная гадина... Не ягоду находит, а свою смерть.
Крестьяне невольно переглянулись.
— Прошу вас, матушка, — продолжил старец, — не позволяйте людям заходить в воду. Здесь гиблое место. Шаг-другой — и начнётся истинный Вавилон.
Настасья сделала знак: «Стоять на месте». Однако все и так притихли. Слышался взволнованный шёпот:
— Терентий Волхв это!
— Гликося, вышел к людям. Летом-то. Да ещё ночью.
— А с ним Палашка… Сызнова непутёвой достанется…
— Тихо ты! Услышит!
— Ну и пускай... Чёрт бородатый.
Никто толком не помнил, давно ли Волхв живёт на болоте. Явился невесть откуда, построил хижину. Чем промышляет? Неясно. Жжёт костры, бормочет молитвы. Кто знает, кому он их адресует — Господу или болотным духам? Сказывали, будто Терентий каждый день топит в болоте птиц да мышей. Плетёт небылицы и вообще — давно повредился рассудком.
Была у Терентия и настоящая изба. На околице, без тына и окон, но всё же человеческое жилище: с печью, лавками и соломенной периной. Он жил в ней зимой — со дня Андрея Первозванного до мясопустной субботы.
— В жизни всякого отшельника, — говорил Терентий, — самое тяжкое — забыть о людях. Посему с первым снегом возвращаюсь к очагу. Лежу на печи, жую калачи. Побуду средь сынов человеческих и сызнова становлюсь для них своим. Вновь всех люблю и в каждом вижу искру Божию.
Но всё это Настя узнала потом. А сейчас смотрела на старца с таким удивлением, с каким уважающий себя человек взирал бы на говорящего пса.
Убедившись, что никто не собирается тонуть, старец низко поклонился Анастасии Глебовне. Камыши зашелестели, скрывая его из виду, под ногами весело зачавкала грязь. Вдали зазвенели колокольчики. Девка блаженно улыбнулась и пошла следом, почти не приминая траву.
Слушая, как местные вполголоса обсуждают ушедших, Настасья пожалела, что заранее не уточнила дорогу и не знала, в какой местности находится деревня её дяди.
Что же это выходит?
Карету не спасти. Саквояж потерян. Кошель мужа с деньгами утонул. Между прочим, сто рублей! Огромная потеря.
Одно хорошо — Терентий не позволил достать карету — и тем спас жизни.
Настасья закусила губу.
Эх, Настя, Настя… Как же тебя угораздило? Во всём виновата сама! Сидела бы дома… Во что ввязалась? Не женское это дело.
Три дня они ехали по губернии: через густые леса, бескрайние ржаные и овсяные поля. Мимо проплывали городки, сёла, усадьбы. Все опрятные да чистые, будто вчера из-под кисти художника. Почтовый тракт пересекали реки, чьи пустынные берега наводили на мысль, что на много вёрст вокруг нет ни души. На редких станциях встречались трезвые смотрители. Где уж тут надеяться на свежих лошадей, когда нельзя рассчитывать и на чай-сахарок? А найдёшь матрас без клопов — считай, повезло. Вот оно, счастье…
Завтра утром они должны были прибыть в «Грозовую топь» — усадьбу дяди. Настасья, уставшая от дороги и расстроенная разлукой с мужем, велела кучеру торопиться. Обещала золотой рубль, коль доберутся до места к ночи. И вот у третьего верстового столба карета свернула с тракта да угодила в трясину.
Слава Богу, успели выскочить — и двуногие, и четвероногие. Промокли, замёрзли, но живы и почти здоровы. Пострадал лишь форейтор Стёпка — нахлебался воды до рвоты.
Можно сказать — отделался лёгким испугом.
Во что она впутала себя и остальных?
Не лучше ли сдаться? Такие испытания не для хрупких плеч. Да и что делать с платьем? Вон во что превратилось. Надо вернуться на постоялый двор, где совсем недавно наслаждались запечёнными бекасами с мальвазией… Вернуться и купить новый наряд.
Что-то скользнуло под лопатку.
Только пиявок ей не хватало! Нет… До постоялого двора далеко. Усадьба ближе. Скорее раздеться и осмотреть себя, решила Настасья. Только не здесь, не на виду, а в укромном месте. Те кусты отлично подойдут.
Под ивой сидел её спутник — Сергей Макарович Вяземский, похожий из-за белых кудрей на Купидона. Он вряд ли её увидит. Больно темно. И потом в эту минуту мужчина явно погружён в переживания. Утонул почти весь его гардероб, шутка ли?
Пальцы Настасьи потянули за деревянные пуговицы. Лунный свет коснулся её обнажённой груди, словно любовник, что впервые притронулся к девичьему телу, — робко, трепетно, но не в силах устоять перед желанием. Однако в этом прикосновении сквозила и холодная отстранённость врача, оценивающего плоть без страсти и без привязанности, — будто свет лампады над операционным столом.
Словно услышав мысли Настасьи, мужчина поднял голову. Ожидал, что она перехватит взгляд, вскрикнет или станет браниться. Но, полагая себя незамеченной, молодая женщина качнула бедрами, и платье соскользнуло с её стройных ног. Сергей Макарович забыл дышать. Перед ним осталось лишь движение — тень в свете луны.
Он испытал смешанные чувства — восхищение и стыд. Был готов отдать всё... за один-единственный поцелуй.
Мечтательно прошептал:
— Ночи созданы для любви.
Однако, если бы ночь умела слышать, на её устах появилась бы циничная усмешка. Ведь для кого-то она станет последней. Нет, не для этих двоих.
Ни она, ни он не подозревали, что ещё до рассвета здесь, на клюквенном болоте, в страшных муках погибнет человек.
Его найдут по скрюченной, покрытой тиной руке… По чёрным, словно застывшим в благословляющем жесте, пальцам.
Глава вторая,
Когда до полуночи оставалось не более четверти часа, они наконец оказались в «Грозовой топи» — старинной и богатой усадьбе.
Настасья с Сергеем Макаровичем отправились налегке. Шли, разговаривали. Из рук в руки переходила термическая фляга с кофе. Судя по нахмуренным бровям, между путниками разгорелся спор.
Время от времени Настасья Глебовна поводила плечами, проверяя, хорошо ли сидит новый наряд. Крестьянский сарафан, одолженный у супруги деревенского старосты, пришелся впору. Не образец парижской моды, но чистый, опрятный и, что самое главное, сухой.
— Вы не вооружены? Собираетесь махать кулаками? — спросила Настасья, проверяя в ридикюле американский «дерринджер». — Говорить буду я. И помните: что бы ни стряслось — не вставайте передо мной. Рискуете получить пулю.
— Пулю? — скривился Сергей Макарович. Даже при свете луны было видно, как он побледнел. — Не припомню, чтобы вы хоть словом обмолвились, что визит к вашему дяде может оказаться опасен. Разве нам понадобится оружие?
Настасья покачала головой:
— Вряд ли. Скорее осторожность, понимаете? Особый такт...
Её спутник вскинул подбородок, щелкнул пальцами.
— Не учите учёного, мадемуазель! Тонкая душевная организация — часть моей натуры. Как говорится, кто не имеет такта, тот невежда, а невежда без души — и вовсе болван.