Павел Девяшин – День Молоха (страница 3)

— При Петре? Молоховском?.. Он тебя выбрал?

— Нет, что ты! — прыснул Алексей, потрясая пушком над верхней губой. — При Петре Великом, глупенькая. А выбрал меня вовсе не Молох, бери выше, сам… Ну? Отгадай?

К его досаде, приземлённая сестра заговорила не о том:

— Чем это от тебя пахнет? Опять забыл выложить перчатки из кармана? Они же в снегу… Ну вот, теперь это мокрая тряпка.

— Две мокрых тряпки, — съязвил Алексей, не скрывая раздражения. — И от обеих несёт псиной. Что с того? Кинь на батарею — всего делов! Я тебе, Ань, о важном, а ты…

— Ладно-ладно, не дуйся. Кто там тебя выбрал?

— Скуратов! Вадим Семёнович! Представляешь?

— Скуратов? — Анна замерла. Совок дрогнул, и осколки со звоном посыпались обратно на пол. — Лёша, а зачем он тебе? Ты же сам говорил, он… с большими людьми общается. Ты будь осторожен, ладно?

В этот момент с улицы донеслось громкое «Бип!». Оттолкнув сестру, юноша бросился к окну.

Просиял.

— Лёшка! — Анна потёрла ушибленное плечо. — Вообще-то больно. Мог бы извиниться.

Алексей чмокнул сестру в щёку, махнул рукой и выбежал из квартиры. Дверь возмущённо закачалась на петлях.

Брезгуя лифтом, молодой человек припустил по лестнице. Летел через две ступеньки, а последний пролёт и вовсе прокатился по перилам, нимало не заботясь о свидетелях.

Перед подъездом, кашляя выхлопным газом, ждала старенькая «Волга» цвета выгоревшей глины, а в ней персональный шофёр. Всё как в кинофильмах: руки на руле в кожаных перчатках, кепка сдвинута на самые брови.

Вот это жизнь! Ай да Скуратов! Не просто пригласил к себе, где, между прочим, не все из «тортуговцев» бывали, а прислал машину. С ума сойти.

Уважает мэтр Лёху Тишкина. Отношение не к мальчику, но к мужу.

Аньке и её женишку Молоху до такого обхождения, как до Луны.

Обрадовавшись «Волге» в первую минуту, Алексей выкинул поездку из головы, когда машина выехала из занесённого двора. Он то гадал, зачем его пригласил столь могущественный человек, то принимался складывать строфы нового — непременно эпохального — стихотворения. Ни то, ни другое не принесло результата. Дорога была недлинной.

Выскочив из машины, Алексей поморщился и громко хлопнул дверью. Проклятый запах бензина. Из-за него разболелась голова.

Шагая по тротуару, бросил короткий взгляд на массивный дом тридцатых годов. Ого! Глыба… Хотя, наверное, и квартира у Скуратова только с виду роскошная, а внутри — всё тот же запах бензина. Разумеется, фигурально.

Ошибку он понял сразу. Едва переступил порог. Нет. Тут пахло совсем иначе: дорогой парфюмерией, кожаной мебелью и… самой историей.

Не конспиративная халупа, а зимний дворец. Не меньше.

Входя в незнакомое помещение, Алексей всегда инстинктивно пригибался — не столько из-за роста, сколько от привычки… Здесь же впору было прыгать — всё равно до потолка не достанешь.

Из глубины квартиры раздался бархатный голос:

— Входите-входите, молодой человек. Я здесь, в кабинете.

Ну он и вошёл. Чего заставлять человека ждать?

Кабинет представлял собой замкнутую литературную экосистему. Зелёная штора на окне — ни дать ни взять театральная портьера, — а по сторонам два шкафа тёмного дерева. Хозяин, облачённый в поношенный халат поверх свитера, сидел не за печатной машинкой, а ближе к подоконнику — перед стеклянным столиком. Прозрачная столешница, будто официант старой московской гостиницы, презентовала поднос с нарезанным лимоном, графином и двумя бокалами: пузатым хрустальным и чуть поменьше с надписью «На память из Сухуми».

Скуратов поднял взгляд не сразу, а лишь когда наполнил пузатый бокал коньяком и бережно протёр горлышко графина салфеткой. Прозрачные, почти белые глаза — под стать седому венчику на лысом черепе — смотрели с насмешливой искоркой.

— Рад вас видеть. Присаживайтесь. Нет-нет… Ботинки извольте оставить в прихожей. Благодарю. Не угодно коньячку? Венгерский.

— Здравствуйте, Вадим Семёнович. Спасибо, я не пью. Убивает клетки мозга, мешает творческому развитию личности… — наблюдая, как Скуратов нюхает коньяк, Алексей замялся. — Ну, во всяком случае у меня. Другим, тем более гениям, не возбраняется. Вон, кажется, и Пушкин любил пригубить.

Довольный тем, как выкрутился из собственноручно вырытой ямы, повалился в кресло. Ноги инстинктивно поджались, не желая задеть столик.

Хозяин с тонкой улыбкой пригубил «венгерский нектар» и сказал:

— Клетки мозга? Любопытная формулировка. Ближе к Чехову, чем к нейрофизиологии. Что ж, ваша принципиальность делает вам честь, юноша.

Желая как можно быстрее сменить тему, Алексей указал костлявым подбородком на книгу под рукой хозяина.

— А что это вы читаете? Дюма? «Три мушкетёра»? Молох тоже очень любит. Роман… эпохальный.

Улыбка Скуратова стала теплее. Бокал занял своё место на подносе — справа от лимонной нарезки.

— Петя? Не знал… А впрочем, ваш друг всегда был рыцарем без страха и упрёка. Пламенный гасконец от литературы. Не человек — факел! — Скуратов выдержал паузу, лицо приобрело оттенок грусти: — Увы, мне немного не хватает того Молоха. Теперь Петя больше похож на спички, что уютно пристроились возле газовой конфорки с чайником.

От внезапно накатившего волнения Алексей вытянул ноги и, конечно, задел столик. Графин угрожающе качнулся.

— Это вы с чего взяли… Почему решили, что Молох уже не тот? Когда в последний раз с ним виделись? Нет, Вадим Семёнович, вы не правы. Уж простите, но скажу как есть! Молох и сейчас ого-го.

— Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты! — подмигнул Скуратов и, отечески тронув гостя за плечо, поднялся. Почти не глядя сунул книгу на полку, да не под стекло к золочёным фолиантам, а на самый верх антресоли, где почти не видно корешков.

Алексей стиснул кулаки. Надо что-то сказать, но в голову, как назло, не приходила достойная отповедь.

Воцарилась тишина, и она, выражаясь высоким стилем, пахла трупом. Была не такой, как в библиотеке или, скажем, в зале суда, а какой-то… кладбищенской. Впитывала молчание, как склеп впитывает прах.

— Вообще вы правы, Алексей, — опустившись в кресло, Скуратов дал старт новому витку беседы, но странное дело — его шелестящий голос вовсе не разогнал замогильный морок. — Я давно его не видел, но слышал от общих знакомых, будто Петя всерьёз заинтересовался архивами.

Алексей наконец совладал с собой. Выпалил, боясь, что горло вновь скуют ледяные цепи:

— И что с того? Молох — историк. Вы читали его «Стрельцы у трона»? Это же скрупулёзный анализ бунта 1698 года!..

— Как точно вы подметили, юноша. Браво. Почему бы не взять метафору из истории? Только не русской, а греческой. Архив — особенно тот, для которого требуется спецдопуск, — это лабиринт Минотавра. Оттуда можно выйти с пустыми руками, с новой истиной или… остаться навек хладным трупом на рогах зверя.

«И этот про труп!» — мысленно поморщился Алексей, начиная жалеть, что отказался от коньяка. Хоть согрелся бы.

— Молох — сам бык. Истинное божество. Ещё посмотрим, кто кого возьмёт на рога!

Сказал и вдруг испугался. Что хозяин? Не разозлился на дерзость?

Однако Скуратов и не подумал топать ногами. Слушал, как подобает интеллигенту, разглядывая бокал на свет. И только когда пауза после слов Алексея стала заметной, лениво перевёл взгляд.

— Ах, годы! Мне бы вашу ершистость, молодой человек. Горы бы свернул, честное слово. Теперь давно ничего не по зубам, даже лимон, изволите видеть, прошу домработницу обрезать… Твёрдые корочки не для меня. Но вы не горячитесь. Я ни в коем случае не считаю, что Петя ищет место теплее и сытнее. Тут другое: когда человек столько лет бьётся головой о стену, рано или поздно начинает разглядывать её фактуру. Из чего она и как сделана? Кем? О чём думали строители? Я вам больше скажу, сам через это прошёл. И если бы Петя не столкнулся с подобным, я, право, счёл бы его… незрелым. Понимаете?

К собственному удивлению, Алексей начал злиться. Возникло ощущение, будто спор идёт о книге, которую он прочитать прочитал, да не больно-то понял.

Всё. Баста. Надо это прекращать.

— Понимаю, Вадим Семёнович. Но давайте больше не будем о Молохе. Он мой друг. Иначе я… вынужден буду уйти.

Скуратов потянулся к письменному столу, взял пепельницу. Щёлкнул портсигаром, и табачный дым устремился к высокому — впору петь про сталинских соколов — потолку.

— Помилуйте, но я пригласил вас именно потому, что вы дружите. Давайте начистоту. Пете может грозить опасность.

Алексей ошеломлённо молчал, наблюдая, как вверх поднимается очередное колечко.

— Вы спросите, в чём дело, юноша. Всё просто. Испытывая кризис и желая доказать себе и окружающим, что его пламя по-прежнему горит, ваш Молох пошёл на отчаянный шаг. Завтра он встречается с французским журналистом Пьером Готье. Жаждет передать в печать одну из последних работ. Смело. Смело и безрассудно. У меня к вам просьба, Алексей. Будьте с ним. Умоляю.

Кровь прильнула к щекам, пальцы запрыгали. Молодой человек вскочил, затем сел. Снова вскочил.

Миссия. У него появилась настоящая миссия!.. Это вам не стишки лабать на студенческих сейшенах.

— Я буду рядом. Ему может грозить опасность, да? Прихвачу что-нибудь. Найду… И спасибо, мэтр! За честь… Побегу. Торопиться надо.

Голос Скуратова настиг его уже в прихожей:

— Постойте, юноша. Последняя деталь — Петя не должен вас видеть. Станьте его незримым ангелом! — сказав это, Скуратов допил коньяк и выверенным движением вернул бокал точно в центр подноса.