Павел Девяшин – День Молоха (страница 2)

Украдкой, чтобы брат не видел, перекрестилась. Пора готовить завтрак.

Выйдя на кухню, потянулась к термометру, но иней плотно сковал подветренное окно, и Анна так и не узнала, сколько градусов за бортом. Радио давно сломалось, а посему погода оставалась загадкой.

Хорошо — сегодня никуда не надо. Смена в библиотеке только завтра.

Нарезав брату его любимую докторскую — тонкими, интеллигентными кружками, — налила полный стакан кефира и взглянула на часы. Почти семь. Рано. Лёшка встанет минут через сорок.

Чаю не хотелось. Можно приступить к операции «Полная морозилка» и наконец налепить пельменей. Фарш и тесто ждали ещё с вечера.

Пузатые кругляши с аккуратными ушками заполняли поднос, и Анна отдалась механике движений. Мысли текли сами собой… Мука на столе напоминала снежные следы… Те, что Пётр Молоховский оставил на паркете читального зала ровно год назад.

— Девушка, здравствуйте! Мне бы уездные карты с сетью железных дорог до семнадцатого года. Тульская губерния.

Она подняла глаза от карточки с библиографией И. С. Тургенева. Карие глаза сверкнули под линзами очков.

Кто это такой интересный? Надо же, тоже очкарик. Только старый — лет сорока, не меньше. Побрился бы, что ли, прежде чем входить в сей храм…

— Товарищ, это библиотека имени Маяковского, а не железнодорожный архив.

Посетитель хмыкнул.

— Да что вы! Я, должно быть, плохо протёр очки — не разглядел табличку на входе. Пардон, милая барышня, но мне нужны не чертежи, а согласованные земством маршруты. В Союзе писателей шепнули, будто у вас всё это наличествует.

Анна поправила манжет. Ясно. Очередной романист-публицист, инженер человеческих душ и, кто бы сомневался, непризнанный гений.

— Вы хотите доказать, что рельсы проложили, преступно игнорируя крестьянские наделы? Или, наоборот, подчеркнуть единственно правильный коллегиальный, сиречь товарищеский, способ согласования?

Очкарик дрогнул — улыбка из иронично-издевательской враз стала тёплой.

— Пока не знаю. Но мне нужно позарез. Горят сроки нового романа. Наверху сказали: либо месяц катайся на тепловозе, прочувствуй трудности рабочей обстановки, либо представь историческое исследование. Мне второе, честно говоря, сильно ближе.

Анна вздохнула. Куда девать очередного страдальца? Вон у него и щёки запали. Наверняка не жрёт из-за своей книжки.

— Фонд земского собрания. Чертежи инженера Мельникова. Пять рабочих дней.

— Спасибо. Век не забуду, ежели, конечно, столько протяну, — он по-мальчишески хихикнул и скосил глаза на карточку под её ладонью. — У вас безупречный почерк. Как у монахини-переписчицы в старообрядческом «корабле». Небось каждая буковка отмолена?..

Она чуть было не зарделась. Поняла — это пусть кривенький, но комплимент. Уголок её рта дрогнул. Не в улыбке — упаси Господи! — а как бы подавая едва уловимый сигнал: «Ваша ирония оценена по достоинству. Вы были взвешены, измерены и признаны… годным».

— Не отмолена. Отсижена.

— П-простите?

— Отсижена на этом вот твёрдом стуле. Он так неудобен, что писать неправильно, зачёркивать и переписывать просто нет сил.

Он рассмеялся. Не хамски, а как-то совершенно по-доброму. Как умеет смеяться лишь друг или…

Анна поморщилась от собственной сентиментальности.

— А если я приду не через пять дней, а прямо завтра и, разумеется, не с пустыми руками? Что скажете… эмм… Не имею чести.

— Аня.

— Очень приятно, а я — Пётр. Так что насчёт завтра, милая Аннушка?

Она пожала плечами. Взгляд её упал на читательский билет, который посетитель положил на край стола. «Молоховский Пётр Тимофеевич» — прочла она краем глаза.

— Завтра библиотека будет на санитарной обработке. Придёте — получите аллергический ринит от инсектицидного порошка.

Посетитель с готовностью поднял руки. Дескать, сдаюсь на милость победителя. Явлюсь, когда прикажут.

— Вы прямо как швейцар посреди Швейцарии, Аня. Порядок в порядке.

Его взгляд не ожёг, а согрел.

Вот тут она улыбнулась по-настоящему. Мужчина не обиделся, не надулся, а сделал единственно верный ход: спрятал клыки и доверчиво подставил брюхо — чеши — не хочу. Пёс виляет хвостом. А может, тут порода?

Время покажет.

Вопреки собственным правилам, она смотрела, как он уходит, — пробирается по сугробам к машине. И тогда случилось удивительное: рука потянулась к окну и коснулась холодного стекла там, где его силуэт мелькал в метели.

Одёрнув пальцы, вернулась к тургеневскому каталогу. Глупость и пошлость. В тот день она ещё долго ругала себя за мягкотелость, но щёки предательски горели.

Год пролетел, как миг.

Очередной пельмень никак не желал лепиться. Тесто пристало к пальцам, фарш выпал на стол. Всё потому, что закончилась мука. Надо бы сходить за ней на балкон, но это через Лёшкину комнату.

А впрочем… его давно пора будить!

На стук никто не отозвался.

Анна толкнула дверь. Никого. Лишь смятая кровать и тиканье настенных часов. Кровать холодная — значит, Лёшки не было уже давно. Может, с вечера? Она не заглядывала к нему перед сном.

Догадка искрой полыхнула в мозгу.

Опрометью бросилась обратно на кухню. Пальцы коснулись чайника — едва тёплый. Его грели два-три часа назад.

Хлоп! Дверца кухонного гарнитура жалобно задребезжала на ржавых петлях. Так и есть — полка, где стоял термос, пуста.

Лёшка ушёл невесть когда.

Анна выглянула на лестничную площадку. Входная дверь, как это частенько бывало, оказалась не заперта. На пороге — пустая пачка «Беломора». Странно. Лёшка курит «Яву».

Сердце застучало с удвоенной силой.

Она и раньше подозревала, что брат связан с этим диссидентским кружком, где верховодит Скуратов — их с Молохом плешивый кумир. Председатель той самой «Тортуги», о которой Лёшка все уши прожужжал.

Вчера вечером он вернулся от Скуратова поздно, возбуждённый, но на расспросы только отмахивался. А теперь — исчез. Неужто это как-то связано?

А может, вчера, пока она была на смене, к ним приходил Пётр? О чём говорили?

Анна покачала головой. Пачка «Беломора» могла принадлежать кому угодно. Соседу, например. Она сама себя накручивает.

Но Лёшка исчез. Это факт.

Вернувшись в комнату, опустилась в кресло. Под тёплый абажур маминой лампы. Скрипнули пружины.

Спокойно.

Взгляд рассеянно скользнул по комнате и наткнулся на коробку из-под портняжных ножниц. Зачем он взял их с собой? В качестве оружия? Или, как вчера пошутил, — «два в одном: кастет и кинжал».

Господи, во что опять вляпался?..

ГЛАВА ТРЕТЬЯ "Один с двадцати дворов"

Накануне вечером.

— Я один с двадцати дворов, один в поле воин! Сражаться за правду готов! Единственный, кто достоин!..

Алексей, как всегда, не вошёл, а ворвался на кухню. Его острый подбородок, казалось, нёсся вперёд, увлекая за собой голову, а за ней — худое, вечно не поспевающее тело. Молодой человек походил на скелета, которому, придавая ускорение, треснули доской по затылку.

Увлёкшись декламацией, юноша взмахнул рукой — дзинь! — и фарфоровая кружка полетела со стола.

— Лёшка! — сестра упёрла руки в бока. — Чего творишь?! Аккуратней, пожалуйста… Что за стихи? Твои новые?

— Ага! Нравятся? Ещё бы не нравились… Я — гений, Анют, чистый гений. И только ты это понимаешь. Но это пока… Обещаю, очень скоро всё изменится. Он одного меня выбрал, одного из всех. С двадцати дворов, как рекрута при Петре.

Сестра взяла веник. Осколки разбитой посуды с жалобным звоном устроились в совке.