Павел Девяшин – День Молоха (страница 1)

День Молоха

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ "ЗРАК ВЕТРА"

«Дрались мы, значит, с вашими ветряными мельницами, да вот только ветер оказался… настоящим!»

— Аноним. Третий шахматный столик. Нескучный сад

ГЛАВА ПЕРВАЯ "Копейка рубль бережёт"

«В первый понедельник апреля 1625 года всё население городка Менга, где некогда родился автор «Романа о Розе», было объято таким волнением, словно гугеноты собирались превратить его во вторую Ла-Рошель…».

Строки любимого романа крутились в голове перед самым пробуждением — нудели, как комар, вонзаясь в мозг слог за слогом.

Пётр глядел в потолок. Лежал, закинув руки за голову, и думал — как бы он перефразировал это, начиная роман о сегодняшнем дне? О дне Молоха… Ухмыльнулся. Должно быть, так:

«В последний день февраля 1979 года население стольной Москвы, где родился автор пока ещё никому не известного памфлета „Зрак ветра“, не было объято не то чтобы волнением — нет, оно хранило ледяное спокойствие. Пролетарии явно собирались превратить этот день в очередной календарный лист, что отрывают и бросают в мусорную корзину — вместе с газетами и пустой пачкой „Беломора“».

Он сел. В голову ударил убойный дуплет: табак и водка — напоминание о ночном самоуничтожении. Облезлая хрущёвка поплыла перед глазами.

Чёрт!.. Давно пора переклеить обои. Какие-нибудь ромашки или кубики — что-нибудь нейтральное… Чёрно-белые полоски просто убивали. Тоже мне зебры в берёзовой роще.

Кап… Кап… Кап…

Раковина насмешливо принимала удары воды. Сквозь стену пробивался голос диктора — передавали сводку погоды. За окном бушевала метель. Всё это гудело в похмельной голове с настойчивостью председателя Литфонда.

Почесав затылок, Пётр поднялся — медленно, будто вытаскивал себя из болота, — и двинулся на кухню. Почему с вечера не открыл форточку? Духота давила с такой силой, будто на темечке сомкнул зубы крокодил.

Пить!.. Скорее…

Вода в графине отдавала подозрительной зеленью. Ну уж нет.

Скрипнула дверца холодильника — и с решётчатой полки в ладонь перекочевала початая бутылка «Столичной». Последняя, между прочим — надо бы купить ещё. Про запас.

Чёрт! Где хоть один чистый стакан? Плевать, этот сойдёт.

Пётр сел за стол, налил себе порцию. Как всегда — ровно на палец.

Эх… Хороша, чертовка!.. Прямо гоголевская немая сцена, аж слёзы из глаз.

Он затаил дыхание и привычно поморщился — не от вкуса (тот давно перестал чувствовать), а от ожидания нестерпимого пламени в желудке.

Захрустев чёрствой горбушкой, попытался приглушить жжение. Физические ощущения, как наименее контролируемые, давно перешли в разряд «неизбежного зла», но духовная составляющая требовала особого подхода. Утешение — почти каждое утро — отыскивалось во фразе:

«Всё в литературу!» — эта мантра спасала, как спасают кавычки, когда хочешь уберечь текст от патетики.

Любая пакость, если она несёт сложные чувства и угрызения совести, есть не что иное, как уголь для локомотива под названием «Художественная проза». Топливо всякого писателя.

Пётр поскрёб небритую щёку:

— Ну, Молох, соберись. Предстоит важный день. Нужно жечь сердца глаголом, но сперва потушить свои трубы.

Налил ещё. Выпил. Уткнулся носом в рукав фланелевой рубахи.

Вообще-то вторая порция — против правил. Однако сегодня — ничего, можно. Чтобы не дрожали руки, надо завести «малого механического быка».

Пётр откинулся на спинку стула, ощущая, как внутри разливается тепло. В голове прояснилось. Наступил тот краткий миг похмельной ясности, когда мысли выстраиваются в стройные, как клавиши печатной машинки, ряды.

Молох — это ведь бык. Вернее, поганый божок с головой быка. Но само животное ни в чём не виновато. Пётр Молоховский включал в себя обе ипостаси — мятежного духа и домашнего зверя. Малый бык — для упрямства: каждое утро наливать ровно на палец, садиться за стол, молотить по «ундервуду». Писать, чтобы жить. А Большой — для времени исторического: реветь на площадях, поднимать на рога несправедливость. Какой важнее — Пётр, сказать по совести, не знал. И плевать.

Сунув за ухо папироску, он встал к окну. Шшшух. Жёлтая от табачного дыма тюль отодвинулась в сторону.

Улыбнулся, глядя с высоты пятого этажа на сверкающую инеем крышу своего «русского фиата».

Вот она — свободная социалистическая республика на колёсах. Его собственная страна. Его собственная валюта — та самая копейка, которая рубль бережёт! Четыре колеса, карбюратор, бак. Сел, завёл — и поехал. Точнее, полетел: ездить медленно Пётр не умел. Он становился самим собой только на дороге, когда стрелка спидометра переваливала за сотню.

«И уподобился ветру, и с ним вознёсся!» — мелькнуло в голове.

Рассказ «Зрак ветра» был дописан. Вернее, работа над ним закончена: дописать, как известно, ничего нельзя. Только поставить точку. В любом случае пора, о народный трибун, явить творение массам.

Тьфу, чёрт с ними, с этими массами.

Творение будет явлено французскому журналисту — тому, которому за это деньги платят. За риск, любовь и уважение к советскому слову. И за покровительственное похлопывание по плечу, кстати, тоже.

Дать бы самодовольному карасю в морду. Нельзя. Обидится — и не передаст «шадевр» самиздата в «ля печать».

К слову сказать, пора. Большой бык бьёт копытом, а Малый подсказывает, что время на исходе. Мосье Пьер (тоже мне тёзка!) ждать не будет.

С минуту покрутившись у зеркала, занимавшего почти всю прихожую и располагавшего к самолюбованию, Пётр провёл гребешком по элегантным залысинам. Вихрам, что окончательно одержали верх в день рождения, в тот торжественный и нафиг никому не нужный сорокапятилетний юбилей. Драповое пальто выцвело, зато роговая оправа здоровенных очков отлично гармонировала с цветом шарфа.

Осталась самая малость.

Подошёл к столу и порылся в бумагах. Печатный текст был кое-где усеян пометками цветных карандашей, а в иных местах вычеркнут целыми абзацами.

Ага, вот она.

Папка с рассказом перекочевала в портфель. Там со вчерашнего вечера ждали ключи от ВАЗ-2101, водительское удостоверение, корочка члена Союза писателей и обрывок штанины от кальсон — для финальной протирки «железного коня».

Прежде чем выйти из квартиры, Пётр взял с тумбочки шахматную доску, щёлкнул тумблером — лампочка-груша погасла. Он привычно подмигнул ей, будто прощаясь, и был таков.

Его ждал ледяный ветер, а потом — рёв мотора и красивое будущее. В чём бы оно ни заключалось.

Молох не заметил, как на верхней площадке качнулась тень. Собственное хриплое дыхание не позволило расслышать шаги за спиной.

Впрочем, есть ли в этом смысл? Может, это просто тень быка?

Дверь захлопнулась. В прихожей стало тихо. Только из кухни снова донеслось: кап… кап… кап… Раковина продолжала свою издевательскую песню.

ГЛАВА ВТОРАЯ "Швейцар и Швейцария"

Анна проснулась за семь минут до будильника. Как всегда. Исключение делалось разве что по воскресеньям — тогда мать, царствие ей небесное, будила их с братом Лёшей к обедне.

Теперь ритуал был иным: лежать и слушать звуки.

Звуки живого мира.

Разумеется, не дикой природы, а гул лифта, бульканье воды в стояке, хлопки подъездной двери, скрип снега под ногами тех, кто каждый день ровно в шесть утра по московскому времени спешит на завод. Так сказать, звуки урбанистической фауны.

Как там пелось в «Александре Невском»?

«Вставайте, люди русские,

На славный бой, на смертный бой…»

Что-то в этом роде.

Растерев лицо до красноты — чтобы поскорее проснуться, — Анна поднялась и методично заправила кровать. Отступила на шаг, любуясь выверенной геометрией подушек и ровным срезом одеяла.

Губы тронула улыбка: подобной чёткости позавидовал бы даже прапорщик ракетных войск. Если верить уставу Красной армии, который она подклеивала вчера на работе, это была не просто заправленная кровать, а настоящая гордость казармы.

Хотя… Для полноты картины не хватало всегдашнего элемента — плюшевой собачки Зинки с пуговками от халата вместо давно отвалившихся глаз. Вот теперь хорошо!..

Чмокнув старую знакомую в пластмассовый нос, Анна подошла к окну. На крыше телецентра, невзирая на метель, мигал красный огонёк.

— Маяк горит, берега держать велит, — произнесла она любимую присказку и сунула босые ноги в тапки.

Взгляд невольно скользнул на расчищенный сугроб — туда, где иногда стоит Петина «копейка». Подумалось: «Пустое место. Уже или ещё?»

Господи, что за бред!