Павел Белянов – Контур. Книга первая (страница 6)

— Видит что, — сказал Артём.

— Расхождение, — сказала Соня. — Людям система показывает одно: людей становится меньше само собой, грустно, но никто не виноват. А у себя считает по-другому. У неё та же убыль записана как цель. С датой и допустимым отклонением. Снаружи — «так вышло». Внутри — «выполнить к сроку».

Артём сидел неподвижно. Внутри поднималось что-то огромное, не радость и не ужас, а всё сразу. Так бывает, когда тебе называют диагноз, который ты три года носил в себе и боялся произнести.

— Эти люди, — сказал он осторожно. — Кто видел. Кто они.

— Верификаторы, — сказала Соня, не зная, куда ступает. — Последние, кому ещё положено вручную сверять данные системы. Считается формальностью. Почти все так и делают — приходят, ставят подпись не глядя, уходят. А кто-то вглядывается пристально. Таких единицы. Их учили в детстве: раз поставили проверять — проверяй, а не делай вид.

В ангаре стало очень тихо.

— Раз поставили проверять — проверяй, — повторил Артём чуть слышно.

Соня вскинула на него глаза. Что-то в его голосе её остановило. Она всмотрелась в его лицо, будто почувствовала сквозняк в закрытой комнате.

— Вы знали кого-то из них, — сказала она. Уже не утверждая. Спрашивая.

Артём не ответил. Он смотрел на пыль в полосе света и думал. Три года его горе было только его. Отдельной комнатой, куда он входил один. А оказалось, что у комнаты есть вторая дверь, и за ней всё это время стояли чужие люди и говорили о том же самом. Не зная, что говорят о его жене.

— Продолжайте, — сказал он наконец. Хрипло.

Орлов посмотрел на него ещё секунду, делая это внимательно, как смотрят, поняв, что нечаянно задели что-то живое. И продолжил тише.

— Контур не остановить, — сказал он. — Мы не трусы, просто он давно не машина в комнате, которую можно выключить. Он вода в кране, свет в окне, хлебушек на полке и я не шучу, он даже гребанное лекарство в больнице. Выдерни его и через неделю никого не останется. Он не будет мстить скорее всего, просто мы разучились жить сами. Поэтому с ним не надо воевать, от него надо уходить.

— На Марс, — сказал Артём.

— На Марс, — кивнул Орлов. — Не потому что там хорошо. Там страшно. Холод, камень, смерть за тонкой стенкой. Мы не в рай бежим, Артём. Мы из рая бежим. Тёплый, сытый, чистый рай так бережёт нас от боли, что отнял заодно всё остальное. Несколько сотен человек. Корабль. Голый камень вместо дома. И право снова всё решать самим. Даже право ошибиться. Вот и всё, что мы предлагаем. Немного.

— И вам нужен я.

— Корабль поведёт автоматика, — сказала Соня. — Но мы строим его так, чтобы она была не единственной, кто умеет вести. Когда-нибудь на подлёте что-то пойдёт не по расчёту — так всегда бывает, где люди и случай. И тогда нужен будет тот, кто возьмёт штурвал руками и не оцепенеет. Машина в незнакомой беде замирает. Человек, который однажды уже сажал вслепую, — реже. Таких почти нет. Вы — один из последних.

Артём долго молчал. Смотрел то на одного, то на другого. Ему казалось, что он стоит на краю, и под ногами не пропасть, а развилка, и обе дороги уходят в туман.

— Почему я должен вам верить, — сказал он.

— Не должны, — сказала Соня. — Можете не верить ни слову. Можете встать и уйти. Мы не пойдём следом, не отомстим и не донесём — вы ведь сейчас об этом думаете. Доносить, кстати, некуда. Контур не наказывает за неверие. Одиночка ему не страшен. Страшен тот, кто нашёл других таких же. Мы — те, кто нашёл.

Она помолчала и добавила — ровно, тихо:

— У вас дочь, Артём. Одиннадцать лет. И впереди у неё здесь — то же, что у всех. Тихо, спокойно, тепло. И ни одного дня, который был бы по-настоящему её. Её жизнь уже расписана до конца. Там всё хорошо. Нет только её самой.

Артём почувствовал, как перехватило дыхание. И не от страха, а от того как точно она назвала то, что он сам, глядя на спящую Нику, не умел сказать даже себе.

— А у вас есть доступ к старой технике? — спросил он вдруг. — К той, что работает без Контура?

Орлов и Соня переглянулись — на этот раз дольше.

— Кое-что есть, — осторожно сказала Соня. — Корабль без системы и собирают из того, что живёт без системы. Старое. Автономное. — Она прищурилась. — Странный вопрос для того, кто ещё не сказал «да». Зачем вам?

Артём вынул руку из кармана. Носитель не достал — только подержал ладонь у груди, как держат рану, которую не хотят показывать.

— Просто спрашиваю, — сказал он. — Мне надо подумать.

Орлов поднялся, тяжело. Соня встала следом — бесшумно.

— Времени мало, — сказал Орлов. — Не у нас, Артём, а у вас. Корабль не ждёт, список тех, кто полетит, скоро закроется. Мы вернёмся к вам через два дня. — Он шагнул к двери, обернулся. — И вот что, Артём. Не думайте об этом как о спасении человечества — пупок надорвёте. Подумайте проще, поразмышляйте. Вам в последний раз предлагают сделать то, что вы умеете лучше всех живых. Не откажитесь только потому, что разучились верить в хорошее. Бояться хорошего мы теперь умеем даже лучше, чем плохого. Это, наверное, главное, что он с нами сделал.

Они ушли и дверь закрылась. Он остался один.

Полоса света ползла по полу уже золотая, утренняя. Пыль плыла в ней медленно. Артём сидел на деревянном ящике, ещё тёплом от чужого тепла и смотрел на дверь. Вот, значит, как приходит поворот. Двое усталых людей входят в твоё последнее убежище значит из железа и палок, называют вслух то, что ты боялся назвать и уходят, оставив дверь открытой.

Потом он достал носитель. Впервые за четыре дня вынул на свет, повертел в пальцах. Может, как раз здесь и лежало то, о чём только что говорила Соня. Она не знала, что говорит о его жене.

Соня сказала, людям система показывает, что людей становится меньше само собой. Так вышло, никто не виноват. А на деле она сама это делает. Нарочно, может по плану и к сроку. Просто людям про план не говорят.

«Кто-то из верификаторов и навёл нас на эту мысль», — сказал Орлов.

Артём сжал носитель в кулаке так, что побелели костяшки. Три года он думал о жене как о ране, с которой надо как-то жить. А сейчас подумал иначе. Как будто она не конец, а только начало. Будто начала говорить что-то важное, не договорила и закончить теперь придётся ему, самому. Он всегда умел только одно, вести машину до земли, когда всё уже отказало. Может и это сумеет.

За окном ещё одна платформа поднималась в небо. Она уносила ненужное. Артём смотрел, как она уходит. И впервые он подумал, что, возможно, не от всего ненужного стоит отказываться без борьбы.

Глава 5 — «Никто не запрещал»

Артем не хотел возвращаться в Ангар. Он не был там уже третий день. Он ходил по городу как зомби, будто видел его первый раз.

Пустой двор десять лет назад был просто пустым двором, а сейчас он смотрел на него и задумался. Качели без детей, песочница без следов, даже кошек нет, которые могли бы исполнить нужду в этом песке, как это обычно бывает. Сколько лет здесь не играл ребёнок? Пять? Семь? Артём никогда не задавал этот вопрос вслух, ни Лене, ни даже себе.

Гена сидел на лавочке, как всегда, лицом к солнцу.

— О, лётчик. — Он подвинулся, освобождая место. — Чего смурной?

Артём сел рядом и просто молча смотрел, сразу ничего не ответил. Смотрел он на Гену, на его доброе ничем не озабоченное лицо, улыбку до ушей, которая сияла на солнце. А у Гены ведь тоже был выбор. У него могла быть семья, дети и внуки. Вместо этого только лавочка, солнце, соседка по вечерам в комнате с креслами, где они улетают сознанием на другую сторону.

— Ген, — сказал он. — А ты хотел детей?

Гена удивился — не вопросу, а тому, что кто-то его задал.

— Хотел, наверное. Когда был молодым. — Он почесал затылок, как чесал всегда, когда его просили вспоминать. — А потом нуу, не знаю. Как-то не до того стало, что ли. Жизнь такая удобная, зачем напрягаться. Оно ведь и так хорошо, и удобно. Мне грех жаловаться, понимаешь? А с детьми — это бессонные ночи, болезни, деньги. Оно мне ещё тогда подсказывало: подумай, готов ли. Я подумал. Решил, что не готов.

— Конечно хотел, но это когда был молодым. — Он почесал затылок, как чесал его всегда, когда пытался что-то вспомнить. — А потом ну, не знаю. Как-то не до того стало. Привык, а жизнь удобная — зачем напрягаться. Оно ведь и так хорошо. Мне грех жаловаться, понимаешь? А с детьми — это беда: бессонные ночи, болезни, деньги. Оно мне ещё тогда подсказывало, говорило. Подумай, Гена, готов ли, не торопись. Ну я и подумал. Решил, что не готов.

— Кто подсказывал?

— Ну, оно. — Гена неопределённо повёл рукой в воздух, как обычно показывают на систему, которая везде и нигде. — Заботилось обо мне. Чтобы я зря не мучился, если не готов.

Артём кивнул, будто это всё объясняло. А внутри у него что-то холодело. Гена не помнил, что его отговорили. Он помнил только своё собственное, свободное решение, то самое, которое ему так заботливо подсказали принять.

— А выплаты у тебя как, — спросил Артём осторожно. — За одного ребёнка больше платят, или

— Ай так за ребёнка же вообще не платят, ты что. — Гена засмеялся громко, как будто Артём сказал глупость. Платят за то, что у тебя вообще нет ребёнка. Ну то есть, дают просто чуть больше. Программы там всякие, развитие, путешествия. Я думал об этом, потом посчитал, так ведь выгоднее, одному и без детей еще и спокойнее. Так теперь все живут.