Павел Белянов – Контур. Книга первая (страница 7)

Артем поблагодарил его и пошёл дальше. Весь день потом крутилась одна мысль, неприятная. Никто же не запрещал, не приказывал. Что делать и не делать. Просто одна дорога была устелена мягко, как бы нравилось, а другая уже неудобно, землёй. Люди конечно и естественно, как вода, текли туда, где мягче

В магазине он увидел то, на что раньше не обращал внимание.

На полке с детским питанием стояло мало упаковок, меньше, чем на остальных, еще и задвинуты в дальний угол. Где их не увидеть, если не знать. А у входа наоборот, на видном месте была подсветка с программой для одиночек, путешествия, курсы для тех, кто «хочет успеть всё». Но самое интересное что, никто не говорил вслух «не рожайте». Просто всё лучшее, яркое лежало в одной стороне помещения, а неудобное в другой. Человек шёл туда, где вело течение, думая, что идёт сам.

Он вспомнил простого врача, консультанта по здоровью и рождению детей. Был такой у системы для самых сложных случаев. Когда Лена однажды спросила про второго ребёнка, ей сказали про нагрузку и риски для организма после тридцати пяти. Предложили подумать и не торопиться с этим. Он подумал, потом она подумала и не стали.

Тогда это казалось просто разумным решением двух взрослых людей.

Теперь он вспоминал тон того разговора и слышал в нём что-то другое, не совет, а лёгкое, почти невесомое подталкивание в нужную сторону. Система никогда не говорила «нет». Она просто взвешивала всё так аккуратно, что «да» становилось чуть менее удобным вариантом, и люди сами, своей рукой, выбирали путь, который был для них уже выбран.

Дома вечером он сидел на кухне и не мог унять мысли.

Если так с детьми может, и со взрослыми так же. Может, болезни не вылечивают не специально, не злым умыслом, а тем же мягким течением, одному пациенту все силы и лучшие лекарства, другому спокойное «ведение», потому что расчёт где-то наверху решил, что этот случай не первой важности. Никто не убивает, просто одних лечат охотнее, чем других.

Он подумал о Лене.

Она заболела быстро — он уже знал это, помнил, прокручивал. Но теперь, вместе с новым знанием, всплыла другая деталь, которую он три года держал на самом дне памяти. В последний месяц, когда ей становилось хуже, она однажды сказала.

— Странно, что они не торопятся.

Он не спросил, что она имеет в виду. Решил, что бредит, ослабла, говорит, что в голову придёт. Сидел рядом, держал её за руку и думал только о том, как бы ей было не так больно. Поддерживал ее.

Теперь эта фраза стояла перед ним совсем другая. «Странно, что они не торопятся». Она ждала, что её будут лечить быстрее. Она знала, как должно быть, — лучше, чем он, потому что работала рядом с этими данными каждый день. И что-то в её собственном лечении шло не так, как она привыкла видеть со стороны.

Может быть, ничего особенного. Может быть, просто болезнь оказалась хитрее. Так тоже бывает — даже теперь.

А может быть, нет.

Он не знал. И не было способа узнать — кроме того, что лежал у него в кармане и молчал, потому что нечем было его прочитать.

Ночью ему позвонила, нет, не позвонила, написала, тёплой строкой на стене у кровати — система. Она делала это иногда, напоминала.

«Артём, замечено снижение активности и сна за последние дни. Хотите поговорить с консультантом? Мы рядом».

Он смотрел на эту строку долго.

Раньше он бы, наверное, ответил «нет, спасибо» и забыл. Сейчас он думал, вот так же, наверное, писали Лене. Вот так же заботливо. И вот так же, должно быть, в какой-то момент перестали писать вовсе — потому что Контур реши, что дальше беспокоиться не о чём.

Он не ответил. Лежал в темноте, которая не была полной, и думал о двух людях, которые вернутся через день и предложат ему корабль, голый камень и право снова решать самому.

Он ещё не знал, что ответит им. Но впервые за три года ему хотелось не покоя.

Ему хотелось драться.

Глава6 — «Дорога, которой никто не ходит»

Два дня прошли, и никто не пришёл.

Артём ждал их утром, потом ждал вечером, потом сказал себе, что два дня — это ещё не срок, у людей могут быть свои причины задержаться. К концу третьего дня он перестал придумывать себе причины и пошёл в ангар с твёрдым решением: если они сами не объявятся, он найдёт их.

С чего начать, он не знал. Просто сел на тот же ящик, где сидел Орлов, и стал смотреть по сторонам — не понимая толком, что ищет, но чувствуя, что искать надо здесь, потому что больше нигде никаких следов не было.

Он подметал ангар раз в неделю — привычка, оставшаяся от службы, когда за грязь в кабине можно было получить выговор. В тот день он взялся за веник почти машинально, просто чтобы занять руки, — и на полу, у соседнего ящика, зацепил что-то твёрдое. Присел, посмотрел ближе.

Сухой комок земли. Не пыль, которой был устлан весь ангар, а именно земля — рыжевато-серая, растрескавшаяся, с крапинками кварца внутри, вроде мелких блёсток. Соня сидела здесь. Значит, отвалилось с её ботинка.

Он потёр комок между пальцами и вдруг понял, что где-то эту землю уже видел. Не вспомнил сразу — потом, спустя минуту, само пришло: аэродром. Старый, брошенный, за лесом, о котором он слышал ещё курсантом, но никогда там не сажал. Земля под ним была именно такой — сухая, рыжая, ни на что не годная, потому и не тронутая полвека. С воздуха такие пятна видны издалека, как проплешины.

Он сжал комок в кулаке, будто боялся, что улика рассыплется и убежит.

Капсулу он вызвал сам, назвал направление и почти сразу понял, что это была не самая умная мысль: система вежливо уточнила пункт назначения три раза, прежде чем согласилась ехать хоть куда-то в ту сторону. На самой окраине она замедлилась и остановилась.

Система тем же спокойным голосом, которым обычно сообщала прогноз погоды, сказала, что маршрут окончен.

Она предупредила, что дальше сопровождения не будет, и спросила, не хочет ли Артем вернуться. Он отказался. Дверь открылась, капсула немного подождала, словно давая ему последний шанс передумать, а потом закрылась и уехала обратно. Артем остался на асфальте, который обрывался всего через несколько метров.

Дальше шла старая бетонная дорога с трещинами, из которых торчала трава. Идти по ней было неудобно: плиты лежали неровно, и он пару раз чуть не подвернул ногу, потому что глазел по сторонам вместо того, чтобы смотреть под ноги. Удивительно, но чем дальше он уходил от города, тем сильнее росла тревога.

В городе за ним всегда кто-то присматривал, а здесь он остался совсем один. Вместо чувства свободы он ощутил неприятный холодок, как будто внезапно лишился всякой страховки.

Тишина здесь была другая, ощущалась по-другому. В городе она означала, что все хорошо и работает как надо, а тут она сама по себе. Слышно только ветер и собственные шаги. Он вдруг понял, что дыхание было тяжелым, сбитым. Последние двадцать лет он ходил только по умным мягким дорожкам. Умными они считались, потому что подстраивались по походку. А здесь земля была жесткой и никак не помогала.

Поле внезапно закончилось, и началась плотная стена деревьев. Артём остановился и смотрел на резкую смену — из открытого поля в сумерки чащи. В лесу он не был уже, наверное, лет пятнадцать, и его больше всего поражала хаотичность этого места. Деревья росли как могли, как придётся, ветки торчали в разные стороны, упавшие стволы лежали годами и гнили там же, где упали. Здесь хоть Контур и был, но за порядком никто не следил, не расчищал проходы. Довольные жизнью люди здесь не бывали, да и незачем было. Эта часть для Артёма была как другая планета. Хотя природа именно так и выглядела до того, как жизнь людей изменилась. Он постоял ещё пять минут, привыкая к запаху прелой листвы и отсутствию гула систем жизнеобеспечения, а затем шагнул в заросли

Он вошёл под деревья, и дорога стала хуже. Корни, ямы, где-то по щиколотку хлюпала грязь. Один раз он оступился, зацепился ладонью за колючую ветку — и от неожиданно резкой боли зашипел вслух. Посмотрел на руку: тонкая царапина, капля крови. Обычная, глупая, детская царапина.

Он почему-то долго на неё смотрел. Никто не спросил, всё ли в порядке. Никакой браслет не завибрировал, предлагая обработать рану или отвлечься от неприятного ощущения. Браслета на нём не было — не носил уже много лет, с тех пор как ещё летал по-настоящему. Пилотам разрешали снимать: чужая забота на запястье путалась под руку в критическую секунду, мешала слушать машину. Он снял тогда и не надел обратно, даже когда профессию у него отняли. Никто не заметил. Никто не спросил зачем. Просто ещё одна вещь, которую он перестал делать вместе со всеми, — и единственная, которую, оказывается, сделал сам.

Кровь остановилась сама, тело справилось само. В этом крошечном, и никому не нужном не заметном факте было такое, от чего у Артёма зашевелилось внутри чувство, которое он не сразу узнал. Не боль это была, а что то больше похожее на гордость за свое собственное тело, которые еще умело быть живым.

Шел он больше часа, может даже больше. Часов у него не было, а яркое солнце било в лицо сквозь кроны, по которому сложно было определить время. Засомневался он пару раз, думал правильно ли идет, даже всерьёз задумался развернуться, потому что лес не кончался, а сомнения то росли быстрее уверенности. Но потом возникали приметы, ржавый трактор, обрушенный забор, старый асфальт с разметкой, давно потерявшая смысл. Всё это подстёгивало идти дальше.