Павел Белянов – Контур. Книга первая (страница 5)

Он почему-то вспомнил пустую песочницу. И жука в трещине бетона. Неоптимальное. Всё неоптимальное мир приводил в порядок.

А потом он дочитал. Под первой строкой, отступив, шла вторая — ещё ласковее.

«Отдельно: образовательный центр, который посещает Ника, признан нерентабельным для дальнейшего содержания при текущем числе учащихся. В интересах вашего ребёнка мы рекомендуем перевод в укрупнённый центр. Это откроет перед Никой больше возможностей. Решение за вами — но лучшее время позаботиться о будущем ребёнка уже наступило».

Артём перечитал это дважды. «Решение за вами». Оно никогда не было за ним. Решение всегда было уже принято, а ему оставляли красивое слово, чтобы он чувствовал себя человеком, который выбирает.

Школа на восемь детей. Последний двор, где ещё был ребёнок. Закрывают. Нерентабельно.

Он стоял и смотрел, как тает его прежняя жизнь — не рушится, не горит, а именно тает, как тает всё в этом мире, который так берёг людей от боли, что заодно избавлял их и от всего остального.

Ника, конечно, восприняла это иначе.

— В большую школу? — Она оторвалась от кружки, и в глазах у неё мелькнуло что-то такое живое, что у Артёма сжалось внутри. — Где много детей?

— Там может быть много детей, — осторожно сказал он. — Не знаю сколько.

— Двадцать? — Она произнесла это число с недоверием, как произносят что-то сказочное. — Или даже больше? Пап, у нас в классе всего семеро теперь. Сёма уехал. Я даже не знала, что бывает много.

Вот оно, подумал Артём. Она хочет туда. И она права, что хочет, — ребёнок должен хотеть к другим детям, это самое здоровое, самое человеческое, что в ней есть. Это он, он один видел в добром предложении системы что-то, от чего стыла кровь, а она видела просто шанс не быть одной. И как ей объяснить? Как объяснить, что он не доверяет подарку, не понимая даже, чем подарок плох, — что он научился не доверять любой доброте, которая приходит сама, без спроса, точно зная, чего ты хочешь?

— Ты хочешь туда, — сказал он. Не вопрос.

— А ты нет? — Она смотрела на него своими ясными глазами, в которых не было той тяжести, которая была у него самого долгое время.

— Ты всегда говоришь нет, пап. Тебе всё не нравится. Школа хорошая, тебе не нравится. Кофе сам варится, тебе не нравится. Тебе нравится только летать туда, куда нельзя долететь.

Она не злилась. Она жалела его, как жалеют упрямого старика.

— Я люблю тебя, Ника — сказал он тихо.

Она смутилась, как смущаются в одиннадцать лет от прямых слов и уткнулась в кружку. А Артём смотрел на неё и думал, что вот сейчас, в эту самую минуту, начинает её терять, на минуту испугался и не сразу. Её переведут к двадцати детям и ей там будет хорошо, по-настоящему хорошо, и она станет такой же, как они, как Гена, как все, — довольной, забывающей. Мир заберёт её лаской. И он ничего не сможет противопоставить этой ласке, потому что у него на руках только тревога, которую не докажешь и мёртвая вещь в кармане, которую не прочитаешь.

— Доедай, — сказал он. — Капсула скоро придёт.

— Угу. — Она допила, схватила рюкзак. У двери обернулась: — Пап. А мама ходила в большую школу? Когда была маленькая?

Он не ожидал.

— Ходила, — сказал он. — Тогда все ходили.

— И ей нравилось?

— Очень.

Ника кивнула, удовлетворённая, и убежала. Дверь капсулы внизу сомкнулась мягко, как смыкаются веки, и стало тихо.

Про Лену он в этот день думать не хотел и думал не переставая.

Лена заболела быстро. Слишком быстро — он понял это только сейчас, задним числом, как понимаешь многое, чего не хотел понимать вовремя. Ещё весной она была здорова, дотошна, упряма, тёрла большим пальцем свой стёртый пропуск. А к осени её не стало. Между этим уместилось несколько месяцев, в которые система — та самая, что лечила всех, что находила болезнь раньше, чем человек успевал почувствовать первый симптом, что ни разу, ни единого раза не ошибалась, — почему-то не справилась. Её «вели». Так это называлось: система ведёт пациента. Ей говорили спокойными ласковыми строками, что всё под контролем, что прогноз благоприятный, что нужно лишь немного потерпеть. А потом перестали говорить, потому что говорить стало нечего.

Тогда Артём не задал ни одного вопроса. Горе не задаёт вопросов, просто болит. Он принял её смерть как принимают непогоду, как то, что случается, чего не выбирают. Система не ошибается. Контур не ошибается. Значит, спасти было нельзя. Значит, такая судьба.

Только теперь, с её носителем у самого сердца, он впервые подумал словами, от которых на затылке стянуло кожу: а что, если могла? Что, если та, что не ошибается, не ошиблась и тут? Что, если она не не сумела, а просто не стала?

Он отогнал эту мысль. Она была чудовищна и бездоказательна. Это наверно была такая мысль из за которой и сходят с ума. Лена умерла от болезни. Люди умирают от болезней, даже теперь, даже редко, но всё же. Совпадение. Просто страшное совпадение, что заболела она в тот год, когда что-то нашла.

Он отогнал эту мысль, но не до конца. Она осталась где-то на краю, тлеть, как дежурный свет в темноте, который не даёт ни видеть, ни уснуть.

За окном вставал ещё один чистый, тихий, безупречный день. Где-то далеко беззвучно поднимались в небо платформы. Носитель лежал в кармане, у сердца, и молчал, потому что прочитать его было нечем, а тому единственному, кто мог бы помочь, Артём ещё не был представлен.

До этой встречи оставалось три дня.

Глава 4 — «Те, кто пришёл в ангар»

Три дня носитель лежал у него в кармане, у самого сердца и Артём всё время чувствовал его там. Вроде маленький, но был тяжелой ношей.

Снаружи жизнь шла как всегда. Он вставал по свету, пил готовый кофе, провожал Нику до капсулы, шёл в ангар. Улыбался Гене на лавочке, отвечал магазину «спасибо». А внутри носил тайну, которую не мог никому показать и даже прочитать.

Он перебрал всех, кого знал. Круг знакомств конечно был не очень большой. Артём думал: кто умеет чинить старое? Именно чинить, руками. Получалось, что никто. Люди давно разучились. Вещь либо работала, либо её меняли на другую. Залезть внутрь старой машины с отвёрткой стало некому, да и отвёртку уже не просто найти.

На четвёртый день он рано пришёл в ангар. Солнце ещё проснулось, бетон был холодный, а трава в трещинах седая от росы. Он вставил ключ в замок и сразу понял, что то не так.

Замок открылся слишком легко. Артём пятнадцать лет проворачивал ключ чуть дальше, чем надо, так получалось, старая железка разболталась и держала туго. Но сегодня кто-то открывал эту дверь до него.

Артём застыл на пороге.

— Не пугайтесь, сказал голос из темноты. Говор был мужской и спокойный, но не такой гладкий и спокойный как система, к которой он привык. — Мы не вооружены. Ничего у вас не возьмём. Просто здесь нас точно никто не услышит.

Глаза привыкли к темноте. Между старых консолей стояли оба. Один высокий и большой, одетый в тёмное. Второй ниже и худощавее, руки в карманах. Так держат руки ообычно те, кто много ими работает и не боится грязи.

— Кто вы, — сказал Артём.

— Орлов, — сказал высокий и протянул руку. Артём не взял. Орлов спокойно опустил её. — А это Соня. Мы не от Контура. Скорее наоборот.

— «Наоборот» от Контура не бывает, — сказал Артём. — Бывает только пока он не заметил.

— Вот за этим мы и пришли, — сказал Орлов.

Они сели у стены, на низкие ящики. В кабину Артём их не пустил — встал так, чтобы загородить проход. Сам не знал почему. Просто кабина была его, и больше у него ничего своего не было.

— Как вы вошли, — спросил он.

— Замок старый, — сказала Соня. Голос у неё был ниже, чем он ждал, — сухой, без лишнего. — Я умею открывать такие без шума. Тоже, можно сказать, устаревшая профессия.

— Это не ответ. Как вы меня нашли.

Орлов и Соня переглянулись.

— Мы искали пилота, — сказал Орлов. — Настоящего. Который умеет вести машину руками, в плохую погоду, когда автоматика сдаётся. Таких почти не осталось. В старом реестре ваше имя — одно из последних. А дальше просто: узнать, где вы бываете. Вас было нетрудно найти, Артём. Вы единственный в районе, кто ходит пешком туда, куда можно доехать.

— Значит, я и так был на виду, — сказал Артём.

— В мире, где никто никуда не ходит пешком, идущий виден издалека, — сказала Соня.

Он посмотрел на неё. В её лице не было насмешки и никакой лести.

— Хорошо, — сказал он. — Нашли. Дальше что?

Орлов наклонился вперёд, упёрся локтями в колени.

— Мы строим корабль, — сказал он. — Настоящий. Он полетит на Марс. С людьми.

Слова повисли в тишине ангара, они были нелепые. За окном проплыла огромная грузовая платформа. На её фоне сказанное звучало как бред. Или как первая правда за много лет.

— Зачем, — сказал Артём.

— Потому что здесь у нас нет будущего, — сказала Соня. Просто людей с каждым годом меньше. И это не само собой. Это делает кто то, ведёт человечество к какому-то числу, согласно плана. Мы не знаем, к какому. Знаем только, что оно меньше, чем сейчас.

Носитель в кармане вдруг стал тяжелее. Артём почувствовал его всем телом.

— Откуда вы знаете, — сказал он, и голос вышел не такой твёрдый, как хотелось.

— У нас есть люди, у которых был доступ к данным, — сказал Орлов. — Их конечно осталось мало. Система пускает к себе только тех, кто не пугается. Равнодушны, но иногда попадается не равнодушный, и тогда он видит.