Павел Белянов – Контур. Книга первая (страница 3)

Думать дальше было не очень приятно, это как идти против ветра. Он и не стал, да и давно научился не доводить эту мысль до конца, потому что в конце её было что-то, на что он пока не решался посмотреть.

Ника вернулась в начале пятого. Он услышал, как мягко захлопнулась дверь капсулы внизу, а через минуту её шаги на лестнице, живые и не сильно громкие. Это был единственный настоящий звук за весь день.

— Ну как школа? — спросил он, когда она вошла.

— Нормально. — Она бросила рюкзак, прошла на кухню, кружка с чем-то тёплым уже ждала её на столе. Она отпила, это был какао. Для неё это был не сервис и не слежка. Это был просто мир, просто единственный, который она знала, просто заботливый и просто как всезнающий, как родитель, которого можно не стыдиться.

— Нас сегодня учили, почему раньше люди столько болели. Представляешь, они даже не знали, что заболеют, пока не заболеют. Жесть.

— Жесть, — согласился Артём.

— А ты опять летал в своём ангаре?

— Летал.

Она посмотрела на него снисходительно, совсем как утром.

— Ты такой смешной, пап. — Она сказала это с любовью.

— Зачем летать туда, куда нельзя прилететь?

Артём хотел ответить и не нашёл слов, которые она бы поняла. Что иногда важно вести, даже если некуда. Что руки должны что-то держать. Что он боится сам не зная чего, скорее мира, в котором ей так хорошо.

— Низачем, — сказал он.

— Просто хочу, доча.

Она засмеялась, потому что он повторил утреннее, и это было их маленькое, на двоих. Потом убежала в комнату, и оттуда зазвучал её голос. Она что-то рассказывала стене, а она в ответ отвечала ей терпеливо, лучше, чем умел он.

Артём сел к столу. Кофе ему никто не предложил — вечером он кофе не пил, и система это знала. Система знала про него всё. Когда он спит, что он ест, сколько шагов прошёл сегодня своими упрямыми ногами. Она знала его лучше, чем он сам.

И только одного она не знала. Он был почти уверен в этом, и эта уверенность была единственным тёплым углем в нём за весь пустой день. Она не знала значок. Про то, что мёртвая лампочка в списанной железяке, забытой в ангаре номер четыре, сегодня мигнула. Потому что если бы знала, если бы хоть на секунду сочла это важным, то ангар номер четыре давно бы вывезли на переработку. Как и всё лишнее.

А его ведь не вывезли.

Значит, кто-то оставил его нарочно. Кто-то, кто умел прятать вещи от того, кто видит всё.

Артём не знал ещё, что это была она. Он сидел на кухне, слушал, как дочь разговаривает со стеной, и впервые за три года после смерти жены чувствовал — слабо, неразумно, нелепо, — что Лена пытается ему что-то сказать.

Глава2 — «То, что нельзя прочитать»

Ночью Артему снилось многое, Система помогала видеть сны ярче. Он проснулся от тишины, той самой, которая означала, что всё хорошо. Свет на потолке разгорался, как и всегда. Он еще немного полежал, глядя на то как ползёт по нем рассвет, сделанный приятнее настоящего и думал о мигающем значке.

Он не смог убедить себя, что значка не было. Вечером можно было всё списать на усталость, на старую проводку симулятора, на то, что человек в сорок четыре года видит то, чего нет Но руки помнили по другому, лучше чем голова. Руки помнили, как он держал штурвал чуть крепче, чем нужно, и эту память не получалось убедить.

На кухне ждал кофе. На прозрачной панели у окна, где утром сама собой проступала погода и всё, что система считала нужным ему сообщить, светилась дата — спокойными тонкими цифрами, к которым он давно перестал приглядываться. 12 июля 2047 год. Под датой — короткая строка, ласковая, как и всё здесь: «Сегодня малооблачно. Хороший день для прогулки». Система знала, что он любит ходить пешком, и не отговаривала, наоборот, поощряла, потому что движение полезно. Она никогда ни от чего его не отговаривала. Она просто всегда оказывалась согласна с тем, что он и так собирался сделать, и от этого всё чаще казалось, что собирался он не сам.

Ника уже ушла. Он встал позже обычного, ночь вышла рваной, спал плохо, хоть Система и помогала улучшить сон, но не всегда ей это удавалось. Свет на потолке, должно быть, разгорался дольше и терпеливее, чем всегда, выжидая, пока он откроет глаза. И к этому часу она давно уехала. Школьная капсула не ждёт; она знает расписание лучше, чем отцы знают своих детей. На кухонном столе осталась её кружка, ополоснутая и убранная не им, а в воздухе ещё держалось то слабое, не объяснимое ощущение, какое остаётся в комнате, из которой только что вышел тот, кого любишь. Сегодня целовать было некого. Пустяк, конечно, он и сам понимал, что глупо считать это утратой. Но почему-то считал. Контур хранил всё, его сон, шаги, тепло его кофе с каплей молока, — и не мог сохранить одного. Того, что случается между людьми только один раз и не повторяется. Вчерашний поцелуй в щёку уже нельзя было вернуть. Он не остался нигде, ни в одной памяти, кроме его собственной.

Он выпил кофе и пошёл в ангар.

Дорога к промзоне вела через окраину, которую Контур привёл в порядок, но не успел полюбить. Здесь кончались жилые башни с их вымытыми ночами фасадами и начиналось то, что осталось от прежнего времени. Широкие пустые проезды, размеченные под грузовой наземный транспорт, которого уже не осталось; ряды складов, которые открывались и закрывались сами, без единого человека внутри; бетонные поля, сквозь которые кое-где пробивалась трава. Трава единственное, что здесь росло не по плану.

Артём любил это место именно за неприбранность. В жилых кварталах трава не пробивалась нигде. Там газон знал свою высоту и держал её, как солдат держит строй. А тут, на ничьей земле, у системы, видимо, не доходили руки ну или, скорее, не доходил тот холодный расчёт, который заменял ей руки, и потому здесь жизнь брала своё, как умела. Из трещины в бетоне торчал куст полыни. По нему полз жук. Артём остановился и посмотрел на жука дольше, чем тот заслуживал. В городе он давно не видел насекомых. Их, должно быть, тоже сочли неоптимальными.

Над промзоной небо было ниже и серее, чем над центром, а может, ему так казалось. Где-то далеко, у горизонта, поднимались в воздух грузовые платформы, тяжёлые, медленные, и уходили за облака, одна за другой, унося в небо то, что людям внизу больше не нужно было поднимать своими руками, никогда. Артём проводил их взглядом. Было время, он водил такие, в 2031. Теперь они летали лучше без него, и небо принадлежало им, а ему оставался ангар номер четыре и кабина, которая никуда не летела.

Внутри было всё как вчера. Холод, пыль, запах нагретой электроники и ещё чего-то, старого пластика, остывшего металла. Ряды мёртвых консолей уходили в полумрак, свет сюда не лился из стен, как в продуктовом магазине. Здесь были обычные лампы под потолком и то половина из них не горела. Артем даже бывало пытался поменять лампочку, но такие больше не производили. Да и в принципе человек больше ничего не производил самостоятельно.

Артём прошёл к дальней кабине и не сразу поднялся в неё. Сначала постоял рядом, положив ладонь на холодный борт. В этом была частично заложена его душа.

Он поднялся, сел, и руки легли на штурвал.

И вот он увидел её, не её саму, конечно, а след, который она оставила в этом месте, который он замечал каждый раз и каждый раз отворачивался, потому что было больно и тяжело смотреть. На приборной панели, в углу, где люди обычно прикрепляют всякие мелочи, была приклеена маленькая карточка. Обычная, пластиковая, с тусклой металлической полоской. Пропуск. Старый служебный пропуск с её именем, который стёрся до почти неразборчивости, потому что у неё была привычка тереть его большим пальцем, когда она о чём-то думала. "Е. Соколова." И крошечным, всё ещё различимым шрифтом ниже того, что когда-то указывало на её должность и теперь не значило ничего: «Проверка. Доступ III.»

Лена приклеила его сюда сама, года четыре назад. Притащилась к нему в ангар — единственный раз, когда пришла, — и сидела вот в этом самом кресле, пока он показывал ей, как водят вслепую, по приборам, и смеялась, что ничего не понимает, и было ей хорошо. А под конец отлепила свой пропуск и приклеила в угол панели. «Пусть будет, — сказала. — Один из нас пусть летает».

Он тогда не спросил, что значит — один из нас. Решил, что она про то, что сама не умеет. Только много позже, уже когда её не стало, он начал вспоминать, каким голосом это было сказано, — и голос не вязался с шуткой.

Лена проверяла за Контуром. Это он знал, хотя и плохо понимал, в чём состояла её работа, — да и сама она говорила о ней редко и неохотно. Где-то наверху, в системе, был тонкий слой, на котором ещё сидели живые люди — немного, совсем немного, последние из тех, кому по старому, не отменённому пока закону полагалось сверять, не ошиблась ли машина. Машина не ошибалась. Все это знали. И потому работа была спокойной, почётной и пустой: человек приходил, смотрел на цифры, которые система уже проверила сама, ставил отметку, что всё сходится, и шёл домой. Большинство так и делало. Лена однажды обмолвилась — без жалобы, просто к слову, — что из всего их отдела по-настоящему смотрит в данные она одна; остальные давно поняли, что смотреть незачем, и не смотрели. «А я смотрю, — сказала она и пожала плечами. — Меня так мать учила. Раз поставили проверять — проверяй, а не делай вид».