Павел Белянов – Контур. Книга первая (страница 2)

По бывшей проезжей части время от времени проскальзывали капсулы и низкие грузовые платформы, бесшумные, без водителей, без окон даже — окна машине не нужны, если в ней некому смотреть наружу. Одна платформа везла куда-то штабель свежей зелени в прозрачных коробах, другая — ничего видимого, просто ехала, зная свой смысл.

Между домами тянулись тонкие струны, по ним сновали дроны доставки. Каждый с пакетом и точно к чьей-то двери. Их было сотни, они не шумели, двигались слаженно, как стая, не сталкивались. Как рой, который имеет общий интеллект. Артем задрал голову и посмотрел на них. Красиво, но уже не удивительно. Тысячи маленьких воль, исполняющих одну большую и ни одной своей.

Фасады домов были чистые. Это первое, что замечал каждый, кто помнил прошлое и прежние города: грязи не было. Ни одной трещины в асфальте, ни окурка, никакой облупившейся краски. Всё мылось по ночам — он однажды видел, как это делается. По стене ползала машина, похожая на робот-пылесос, которые были 20 лет назад в каждом доме. Она оставляла за собой полосу, которая блестела чуть ярче соседней. К утру все высыхало и город выглядел так, будто его достали из коробки. Ну и как новая вещь и коробки, он выглядел ненастоящим.

В таком городе несложно было заказать всё, что нужно, не выходя из дома, и Артём знал это лучше многих — когда-то и сам так жил, пока не заметил, что начинает забывать вкус собственных решений. Дрон привозил бы продукты к двери быстрее, дешевле и точнее, чем он сам бы их выбрал. Но был на пути один магазин, который он обходил стороной редко, — не потому, что так нужно, а потому, что хотел сам взять вещь в руки и решить, брать её или нет. Бессмысленное упрямство, того же сорта, что пешие прогулки. Он свернул туда.

Дверь узнала его и открылась...

— Здравствуйте, Артём, — сказал магазин.

Голос был везде и ниоткуда — приветливый и без возраста и пола, как у всего, что разговаривало теперь с людьми. Магазин был стеклянный, внутри было светло. Свет лился не из ламп, а от солнечного света, из потолка и стен разом, совершенно без теней. Пахло чем то приятным. Нет, пахло ничем. Не хлебом, не кофе, не людьми. Было как в больнице — вымыто, свежо. Артём в детстве такое встречал только в больницах, а теперь это было повсюду и называлось чистотой. Под ногами мерцал перламутровый пол, без царапин, хотя по нему и проходят десятки людей каждый день. Ноги уходили, а следов не оставалось. Здесь вообще ничего не оставляло следов.

Зал был пустой, но просторный. Сейчас ни одного человека, кроме него. Так бывало почти всегда, были люди, редко. Полки тянулись ровными белыми рядами. Товары на них были подобраны словно не по вкусу, а по цвету. Мягкие и приглушенные тона, дымчато-серый, бежевый, блёклая зелень, — ничего, что резало бы глаз. Все упаковки стояли так, что были лицом к проходу, выровненные до миллиметра, будто только что позировали и замерли, услышав шаги. Упаковки никто не расставлял при покупателе. Делалось это ночью, так же как мыли фасады, — но иногда краем глаза он успевал поймать движение. Это была тонкая металлическая рука, очень быстрая и беззвучная. Она пряталась, едва он поворачивал голову. Магазин не любил, когда его заставали за работой. Он предпочитал, чтобы его видели готовым. Как сцену за миг до того, как поднимут занавес. У входа Артёма ждала корзина — прозрачная, легкая, почти весела в воздухе. И уже не пустая. В ней лежало то, что он берёт всегда: темный хлеб в шершавой бумаге, кофе с простой коричневой этикеткой, тот самый сыр в обёртке. Хлеб был теплым, будто вынули его из печи недавно, как раз к приходу. Система сама собирала корзину, едва он переступил порог. А делала это даже и раньше, едва он свернул на эту улицу. Чтобы произвести покупки, он должен был только согласиться. И его баланс денежный просто списывался. Но он согласился не со всем. Вынул сыр, и держал его в руке, он был прохладный, чуток влажный — и поставил обратно. Просто чтобы вынуть.

Он хотел хоть что-то решать в этот день самостоятельно. Полка приняла сыр обратно, точно по форме и тут же рядом загорелся зеленый ободу вокруг другого, соседнего сыра: «многие берут к вашему хлебу». Магазин никогда не давил, делал все любезно, будто гладил. Артём посмотрел на подсветку и ничего не взял.

Маленькая победа. Её никто не заметил, только Система, которая замечала всё.

— Спасибо, — сказал он в воздух, когда уходил.

— Всегда рады, — ответил воздух.

И Артёму почудилось — без всякой причины, — что сказано это было чуть теплее, чем нужно. Так не говорят с покупателем. Так говорят с тем, кого тихонько жалеют.

Гена сидел во дворе на лавочке — настоящей, деревянной, одной из немногих вещей в квартале, которые город не успел заменить на что-нибудь умное. Он сидел там почти каждый день, лицом к солнцу, и вид у него был совершенно довольный.

— О, лётчик! — обрадовался он. — Иди сюда, садись. Чего гуляешь, как неприкаянный?

Артём сел. Лавочка под ним не подстроилась ни подо что — просто доска, просто жёстко. Он почему-то обрадовался этому.

— Гуляю, — сказал он. — Ты Нике моей жаловался, что я странный?

— А ты странный! — без тени смущения подтвердил Гена. — Ходишь пешком. В магазин таскаешься своими ногами. Тебе сколько лет, сорок четыре? А копаешься, как мой дед. — Он засмеялся, добродушно, всем животом. — Я тебе так скажу. Вот мне хорошо. Понимаешь? Просто хорошо. Утром встал — завтрак готов. Спина болела — мне браслет вовремя сказал, сходи туда-то, сходил, не болит. Скучно станет — оно мне такое кино подберёт, что я полдня сижу как дурак счастливый. Чего ещё надо человеку?

— А делать тебе чего? — спросил Артём. — Целый день.

— А ничего! — Гена развёл руками так, будто это и был лучший ответ на свете. — В том и счастье, лётчик, что ничего не надо.

— Нет, ты погоди. — Артём сам не знал, зачем напирает. — Вот встал ты. Завтрак съел. А дальше? До вечера — что?

Гена задумался, но не как человек, которого поставили в тупик, — а как человек, которого попросили вслух перечислить приятное.

— Дальше? — Он начал загибать пальцы — Дальше посижу вот так. Потом оно мне музыку поставит, я подремлю чуток. Потом обед. Потом, бывает, в эту хожу ну как его скажи, комната такая, общая, в соседнем доме. Там кресла стоят еще, удобные, ложишься и всё, тебя как будто и не было. Сознание куда-то уносит, а тело здесь сидит, дышит себе и всё. Несколько стариков нас собирается, мы там вместе, только не здесь — где-то ещё, не знаю даже, как объяснить, оно само решает, куда нас закинуть. Бегаем там, играем, орём друг на друга азартно, аж до ругани. Хорошая игра. — Он почесал затылок и засмеялся. — Только выйдешь оттуда и не помню, про что было. Совсем. Как будто и не я бегал, а кто-то другой за меня.

— А не страшно? — спросил Артём. — Что тебя как будто и не было.

— Чего страшного то? — Гена пожал плечами, искренне не понимая вопроса. — Зато там весело — Он засмеялся и махнул рукой, будто отгонял муху. — А вечером я Маринку зову, соседку свою, кино смотрим. Оно знает, что нам обоим зайдёт. Ни разу не ошибалось. И так каждый день, лётчик. Каждый день одно и то же, и хорошо.

— А раньше как было? — спросил Артём, просто чтобы не молчать.

— Раньше? — Гена фыркнул, как от глупого вопроса. — Раньше встал в шесть, на завод поехал в темноте, вечером с завода в темноте, спина чугунная, денег нет, начальник дурак. Вот это, по-твоему, лучше было? — Он покачал головой. — Не, лётчик. Кто прошлое хвалит, тот его не помнит. А я помню и не хочу обратно!

Артём смотрел на него и не находил, что возразить. Гена был не глуп и не несчастен. Как раз таки счастлив и был прав, но по-своему, изнутри своей жизни, он был совершенно прав. Это и было самое трудное.

— А не пусто тебе? — спросил он всё-таки. — Вот совсем-совсем не пусто?

Гена снова задумался и на этот раз чуть дольше. По-настоящему задуматься браслет ему, наверное, не дал бы; завибрировал бы тихонько, предложил бы что-нибудь приятное. И будто услышав мысль Артёма — у Гены на запястье мягко засветился ободок. Гена скользнул по нему взглядом, и лицо его разгладилось само собой.

— Не, сказал он легко, уже не помня, о чём его спросили. — Хорошо мне. О, слушай, мне говорят, обед готов. Пойдём, может, со мной?

— Иди. Я Нику жду, она должна скоро вернуться.

— Ну смотри. — Гена кряхтя поднялся и тут, уже отвернувшись, произнёс через плечо.

— Хорошая у тебя дочка. Береги её, лётчик. Их вон мало совсем осталось, детишек-то. На вес золота теперь.

И ушёл, довольный подставляя лицо солнцу, тут же забыв про Артёма прежде, чем дошёл до подъезда.

А Артём остался сидеть на жёсткой доске.

«Их мало осталось». Гена сказал это так, как говорят очевидное. Он был прав. Артём вдруг очень ясно увидел весь двор разом. Чистые скамейки, выметенные дорожки, подстриженный газон без единого мяча, без брошенного велосипеда, без той приятной детской разрухи дворов из его собственного детства. Двор был прекрасен и пуст. Двор был похож на ту песочницу. На тот магазин до поднятия занавеса. На весь этот город, который достали из коробки вчера и в котором всё было — кроме тех, кто оставляет следы.

Он подумал: а ведь Гена не помнит, во что играл вчера до ругани. И кино не помнит. И задуматься ему не дали — погладили по запястью, и всё прошло. Гену не мучили. Гену берегли от любой мысли, которая могла бы его огорчить. И таких, как Гена, были миллионы — спокойных, сытых, бездетных, счастливых, медленно забывающих, зачем человеку вообще что-то помнить.