Павел Барчук – СМЕРШ - 1943. Книга 3 (страница 13)

Так, кажется, он высказался про свою писульку.

Мельников сдох внезапно, незапланированно. Впрочем, как и все предыдущие участники схемы, выстроенной Крестовским. Я понятия не имею, успел ли он убрать донос, как обещал. Или бумага осталась лежать в Управлении.

С этой проблемой надо разобраться. Пока проблема не разобралась со мной.

Майор был профи. Старый, тертый чекист, который знает систему изнутри. Куда он мог сунуть бумагу, способную отправить меня в расход?

В сейф? Нет, слишком очевидно. Мельников не мог не учитывать тот факт, что я попытаюсь записку найти и ликвидировать.

Просто на стол под кипу бумаг? Слишком ненадежно, может затеряться или уйти в макулатуру.

Значит, это место, куда глаз падает не сразу. Но при детальном осмотре помещения могут увидеть.

В любом случае бумага должна лежать в его кабинете. Вернее, в том классе, который выделили московской комиссии.

Нужно попасть туда. И осмотреть все. Правда, пока не имею ни малейшего понятия, каким образом это сделать.

Чисто теоретически, всю документацию Мельникова проверят сегодня-завтра. Его предательство подтвердилось, затягивать не станут. То есть времени у меня — хрен да ни хрена.

Котов, естественно, о моих терзаниях не знал, у него были свои планы на ближайшие несколько часов. Капитан категорически велел нам с Карасевым отправляться по месту дислокации и срочно привести себя в порядок.

Андрей Петрович заявил, что у него от наших физиономий начинается нервный тик. Мы, не иначе как ему на зло, ежедневно являемся в Управление в таком виде, что черти в аду рыдают горькими слезами от зависти.

Честно говоря, нехилая доля истины в словах капитана имелась. Ночной марш-бросок, драка с Мельниковым, наши кувыркания со старлеем по лесу, — все это превратило и меня, и Карася в натуральных бомжей классического типа. Только моя форма еще была залита кровью.

В итоге, из оперативной комнаты пришлось отправиться в блиндаж. Я, конечно, пытался под любым предлогом задержаться в Управлении. Надеялся хотя бы попытаться проникнуть в кабинет московской комиссии. Если его не опечатали. Провести, так сказать, первичный осмотр. Но Котов лично проводил нас к выходу и велез через три часа снова быть на месте. Как тут не подчиниться?

Мы с Карасевым шустро добрались до землянки. Внутри было пусто. Видимо, все опера отбыли на задания.

Я тяжело опустился на скрипучий топчан, застеленный жесткой шинелью. Тело болело так, будто по мне проехали катком несколько раз. Не знаю, почему.

Вроде бы последние часы провёл в тишине и покое «одиночки». Никуда не бежал, ни с кем не дрался. С другой стороны, плечо — подвижная часть тела. Хочешь-не хочешь, а рукой постоянно что-то делаешь. Да еще нервы эти. Стресс на стрессе.

Карасев быстро организовал перекус. Это было очень кстати. Особенно в моём состоянии. Поели, попили, даже около часа успели вздремнуть. Прямо в одежде, обутые. Рухнули и вырубились. Время, отведенное Котовым, позволяло.

— Все, Соколов, хорош дрыхнуть! — Легонько толкнул меня Мишка. Он уже успел выскочить на ноги, стянуть грязную гимнастёрку, — Теперь мыться и обратно в Управление.

Я сел. Попытался снять правый сапог. Рана тут же отозвалась такой острой, пульсирующей вспышкой, что у меня против воли вырвался стон.

— Ты чего там? — Карась обернулся, подошел ближе, — Давай помогу. Растревожил, что ли?

— Сам справлюсь, — ответил я сухо.

Хотя прекрасно понимал — ни хрена подобного. Не справлюсь. Чертово плечо горело и стреляло.

— Ой, да хорош! — Усмехнулся Мишка, — Строишь тут из себя героя.

Он наклонился, взялся за голенище моего сапога и аккуратно, без резких рывков, потянул на себя.

— Шикарно… — выдохнул я, как только обувь была снята, — Спасибо.

— Да ладно, Соколов…— в голосе Карася даже не было насмешки или привычного сарказма, — Давай, скидывай одёжу. Обмыться надо.

Избавиться от гимнастерки оказалось тем еще квестом. Она за это время успела высохнуть и намертво прилипнуть к бинтам. Пришлось аккуратно отмачивать влажной тряпкой. Но так, чтоб не повредить повязку.

Пока боролся с собственной одеждой, Мишка куда-то метнулся. Прямо в одной нательной рубахе и галифе. Пришел обратно через пятнадцать минут, уже по пояс голый.

— Ну что ты тут? — отвратительно бодрым голосом поинтересовался старлей. — Я воды притащил. На улице оставил у входа. И ковшик. Форму чистую тоже забрал. Лежит на пенёчке, тебя дожидается.

— Да нормально все. Идем.

Я поднялся с лежанки, двинул к выходу. Сапоги прихватил с собой.

Возле блиндажа и правда стояли два ведра с водой. Она была нереально ледяной. Стоило сунуть руку, моментально сводило мышцы, зубы и все остальные части тела.

С другой стороны, экстремальный холод отлично прочищает мозги, заставляет забыть о жалости к себе. То, что нужно.

— Одной рукой нормально не помоюсь, — констатировал я, глядя на воду, — А бинты мочить нельзя.

— Стой уже, контуженный, — вздохнул Карась. — Помогу.

Он метнулся в блиндаж, притащил кусок ветоши, которой я мочил гимнастерку.

— Давай, аккуратно, — распорядился Мишка, — Морду сам три. Где здоровой рукой можешь дотянуться — тоже. А я со спины. И мыло держи.

Старлей всучил мне бурый, вонючий брусок, больше похожий на засохшую глину.

— Не земляничное, извиняйте. Другого нет, — усмехнулся Карась. — Зато грязь смоет. Готов? Пошел процесс.

Мишка аккуратно, стараясь не попасть на повязку, полил на меня воды из ковшика. Я намылил одну ладонь и начал растирать пену по лицу, по шее. Смывал корку из пыли, грязи, чужой и своей крови.

Карась тем временем щедро смочил тряпку, с силой потер мне спину. От холодной воды перехватило дыхание, по коже побежали крупные мурашки.

Мишка сполоснул импровизированную «мочалку» в ведре. Собрался пройтись еще раз, но почему-то завис. Я обернулся через плечо.

— Ты чего там, Карасев?

— Слушай, лейтенант… — голос старлея стал серьезным. — Чего-то мне твоя повязка не нравится. Дело дрянь, похоже. Кровь свежая выступила. Надо в госпиталь. Доктору показаться.

Я скосил глаза. Бинты и правда представляли собой жалкое зрелище. Марля теперь была не светлой, а темно-серой. Ко всему прочему, на ней расплылось приличных размеров пятно.

Черт… Надеюсь, грязь не успела просочиться сквозь бинты. Если занес инфекцию, воспаление сделает плоть рыхлой и дряблой. Нитки кетгута просто прорежут мягкие края раны, как проволока масло.

— Приплыли…твою мать, — негромко выругался я. — Надо наверное, заглянуть в санчасть.

— Надо,— согласился Карась, — Давай, протру еще разок и одевайся в чистое.

Мы закончили мыльно-рыльные процедуры, я натянул свежее бельё, гимнастерку, галифе. Грязные вещи Мишка отнес в блиндаж.

До медсанбата добрались быстро. Тот же самый врач встретил нас хмурым кивком. Увидев грязные, окровавленные бинты, тяжело вздохнул.

— Это что за твою мать? — буркнул он, указывая на мое плечо. Тон у него был такой, будто ему точно известно, что я сам расковырял рану, — Не сидится тебе на месте, лейтенант. Бегаешь туда-сюда. Как же с вами, с контрразведчиками, тяжело. Хоть вообще не зашивай. Один черт сами себя гробите. После ранения покой требуется.

— Требуется, — согласился я, — Но знаете, как говорил Александр Блок, покой нам только снится.

— Мммм… — хмыкнул доктор, — Классиков цитируешь, товарищ лейтенант, значит, не все так плохо.

Он вооружился ножницами, подцепил край и резким движением разрезал повязку.

— Чтоб тебя… — он покачал головой, разглядывая рану,— Ты вагоны разгружал?

— Нет. В «одиночке» сидел, — честно ответил я.

— Сидел… Не знаю, как ты там сидел. У тебя кетгут порвался, швы разошлись. Мышца в тонусе была, сократилась под нагрузкой, края вырвало. Сепсис хочешь заработать? Жить вообще планируешь или в герои метишь посмертно?

Я промолчал. Не говорить же доктору, что план «жить» у меня имеется, но он зависит от слишком большого количества факторов.

Врач плеснул на рану перекись. Она зашипела, вспенилась грязной шапкой. Казалось, в плечо засунули раскаленный прут. Я сжал край стула так, что дерево жалобно скрипнуло, но не издал ни звука.

— Зашивать по новой сейчас бесполезно, — констатировал эскулап. — Края рваные, отек пошел. Сделаю тугую тампонаду. Сосуд прижмем, стрептоцидом засыплем.

Он щедро, прямо из пакетика, насыпал на рану белый порошок. Следом легла марля, густо пропитанная бурой мазью Вишневского. Запах дегтя тут же вытеснил все остальные ароматы в кабинете. Врач бинтовал жестко, на совесть.

— Сосуд я пережал. Но учти, лейтенант, не угомонишься — ампутируют руку к чертовой матери. Понял меня?

— Понял. Спасибо, доктор. И еще… — я придержал его за локоть. — Сделайте укол. Ночь предстоит тяжелая, плечо не должно подвести.

Хирург недовольно хмыкнул: