Павел Анищенко – Вспять (страница 2)

– Ну вот, – сказала она удовлетворенно. – А говорил – не буду. Первый шаг к очеловечиванию, считай, сделал.

Часть 2. Соседи

К концу первой недели Алексей начал различать обитателей казенного дома.

Их было около тридцати. Все в клетках. Все на разных стадиях.

Напротив него сидел старик. Настоящий старик, с седой бородой и глубокими морщинами. Но если приглядеться, можно было заметить странность: старик этот играл в куклы. Он сидел на нарах и перебирал тряпичные фигурки, что-то бормоча себе под нос.

– Это Емельян, – пояснила Клеопатра, которая приходила каждый день с миской. – Он уже на спуске. Лет через пять младенцем станет. Скоро его родители придут забирать.

– Родители? – голос Алексея прозвучал впервые. Хрипло, каркающе, но это было слово.

Клеопатра даже подскочила.

– О! Заговорил! Поздравляю! – она хлопнула в ладоши. – А то я уж думала, ты немой. Да, родители. Ну, не настоящие, конечно. Те, кто его из могилы встречал. Они теперь обязаны его до конца досмотреть. Как своих детей растят, так и стариков потом досматривают. Цикл, понимаешь?

Алексей не понимал. Но слово «родители» застряло в голове.

Справа от него жил мальчишка. Лет семи на вид, но вел себя как взрослый. Он целыми днями чертил что-то углем на досках стены.

– Это Ромка, – шепнула Клеопатра. – У него стадия задержки. Некоторые застревают. Он уже лет пятнадцать тут, а выглядит на семь. Умный, гад, но говорить не хочет. Только чертит.

Алексей присмотрелся к рисункам. Там были люди. Много людей. И одна женщина – он видел ее каждый раз, когда закрывал глаза. Та самая. С глазами цвета тины.

Часть 3. Первый урок

Через месяц Алексей перестал кидаться на прутья.

Через два – начал есть аккуратно, ложкой, которую дала Клеопатра.

Через три – впервые попросил добавки.

– Прогресс, – кивнула смотрщица, полная женщина по имени тетя Глаша. Она была главной в этом заведении. Сама давно прошла пик формы и теперь медленно двигалась к закату – выглядела лет на сорок, с сединой в волосах и глубокими морщинами у рта. – Этот далеко пойдет. У него взгляд осмысленный.

Клеопатра, сидевшая на подоконнике с миской баланды, фыркнула:

– Осмысленный? Да он три месяца назад руку мне откусить пытался.

– И не откусил, – парировала тетя Глаша. – Значит, тормоза работают. Это главное. Тормоза – первый признак человека.

Она подошла к клетке Алексея и присела на корточки. Алексей вжался в угол, но не зарычал.

– Слушай меня, парень. Ты, может, и не помнишь ничего, но законы тут простые. Будешь слушаться – выживешь. Будешь бузить – отправят в землянку. А там холодно, темно и крысы. Крысы у нас злые, сами почти люди. Понял?

Алексей кивнул.

– Имя тебе дать пора, – тетя Глаша задумалась. – Родился ты в начале осени, под дождем. Будет тебе имя… Сентябрь. Нет, длинно. Сеня?

– Алексей, – вдруг сказал он.

Тетя Глаша замерла.

– Чего?

– Алексей, – повторил он. Слово пришло из ниоткуда. Просто всплыло в голове, как пузырь воздуха в болоте. – Меня зовут Алексей.

Клеопатра присвистнула.

– Ни фига себе! Это он прошлую жизнь вспомнил? Теть Глаш, это же редкость!

Тетя Глаша нахмурилась. Встала. Отошла на шаг.

– Редкость, – согласилась она. – И опасность. Значит, память пробивается. Значит, связь с прошлым циклом сильная. За ним глаз да глаз нужен.

Она посмотрела на Алексея долгим, тяжелым взглядом.

– Спи, Алексей. Завтра тяжелый день. Переводим тебя в общую секцию.

Часть 4. Общая секция

Общая секция оказалась большим залом с двухъярусными койками. Здесь не было клеток, только цепи на ногах у самых буйных. Алексей получил койку у окна.

Именно здесь он впервые увидел, как выглядят «настоящие» люди.

Они были разными. Кто-то – старики с младенческими лицами. Кто-то – дети с мудрыми глазами. Кто-то – как Клеопатра – вечно чесались, потому что кожа обновлялась слишком быстро.

По вечерам тетя Глаша читала им вслух. Книги были старые, потрепанные, пахнущие плесенью. Сказки. Легенды. Истории о том, как устроен мир.

– …и тогда двое, полюбившие друг друга, идут на кладбище, – читала тетя Глаша монотонно. – И ждут. Ждут, пока земля не раскроется и не подарит им новую жизнь. Ибо так заведено изначально. Цикл вечен, как сама земля.

Алексей слушал, и в голове что-то щелкало. Картинка не складывалась.

Он поднял руку.

– А если не идти?

Все обернулись. Тетя Глаша подняла бровь.

– Что значит «не идти»?

– Если не идти на кладбище, – упрямо сказал Алексей. – Если любить и не хотеть ребенка?

Тишина повисла в зале. Клеопатра замерла с открытым ртом. Ромка перестал чертить.

Тетя Глаша медленно закрыла книгу.

– Такое было однажды, – сказала она тихо. – Давно. Говорят, один человек попытался разорвать круг. Исчез. А потом вернулся. Но вернулся другим.

– Кем? – спросил Алексей.

– Никто не знает, – тетя Глаша покачала головой. – Говорят, он теперь ходит в маске и собирает последователей. Называет себя именем, которого никто не может выговорить. Сяо Ми, кажется. И говорят, что он знает способ, но никому не рассказывает.

– Почему?

– Потому что, мальчик мой, – тетя Глаша вздохнула, – некоторые тайны лучше не знать. А теперь спите. Завтра рано вставать – новые партии привезут.

Алексей лег на койку, уставился в потолок. За окном выл ветер, и где-то далеко, за лесом, мерцали огоньки.

Ему снова приснилась она. Женщина с глазами цвета болотной тины. Она протягивала к нему руки и плакала.

А он не мог до нее дотянуться.

Глава 3. Человеческий детеныш

Часть 1. Распорядок дня

Жизнь в казенном доме подчинялась железному расписанию. Алексей привык к нему за первый же месяц в общей секции.

5:00 утра – Подъем.

Звук колокола, висящего у входа, раскалывал тишину. Металлический лязг проникал в самые далекие углы, заставляя всех садиться на койках. Тетя Глаша говорила, что колокол этот нашли в старой церкви – может, ему сто лет, может, двести. На его боку до сих пор виднелся полустертый лик святого, но кто это был, уже никто не помнил.

Алексей научился вскакивать с первой нотой звона. Лежебок ждало наказание – ведро холодной воды из колодца.

Койка у него была железная, с панцирной сеткой, которая больно впивалась в спину, если долго лежать на одном месте. Матрас набивали соломой, и каждую весну ее меняли, но к осени она все равно превращалась в труху, в которой заводились мелкие жучки. Простыней не полагалось – только грубое серое одеяло, пахнущее овчиной и потом прежних хозяев.

5:30 – 6:30 – Умывание и завтрак.