Павел Андрианов – Серьёзная музыка в эпоху обскурантизма (страница 1)

Серьёзная музыка в эпоху обскурантизма

Эпоха обскурантизма

XXI век, век увенчавшегося победой «восстания масс», апофеоз «фельетонной эпохи» — так называемый «постмодерн», который вернее следовало бы назвать «эпохой обскурантизма» — эпохой мракобесия, принципиального, вопиющего невежества, торжествующего свою победу над разумом; эпохой тьмы, поглотившей свет и ликующей; эпохой низости, возвысившейся над высотой.

Как бы ни претила марксистская риторика и сколь сомнителен ни был присущий марксистам экономический детерминизм, наступление этого нового средневековья явилось следствием произошедшего в XX веке перехода к индустриальному, а затем и постиндустриальному обществу. С развитием промышленности, по мере автоматизации производства, накопления капиталов и благосостояния, «эксплуатация» пролетария (выражаясь, опять же, марксистскими терминами), то есть производителя, сменилась эксплуатацией потребителя. Так возникло общество потребления, в котором подлинная культура заменена «массовой культурой», в сущности своей вообще являющейся не культурой, а лишь её суррогатом. Жан Бодрийяр в книге «Общество потребления» пишет об этом так:

«Коммуникация массы исключает культуру и знание. Не стоит вопрос о том, чтобы настоящие символические или дидактические процессы входили в игру, ибо это значило бы скомпрометировать коллективное участие, которое является смыслом всей церемонии — участие, которое не может осуществиться иначе как в форме литургии, формального свода знаков, тщательно лишённых всякого смыслового содержания. Очевидно, что термин „культура“ применяется здесь по недоразумению. Этот культурный бульон, этот „дайджест“ (набор закодированных вопросов и ответов), этот НОК („эта“, наименьшая общая культура — П. А.) является в культуре тем же, чем страхование жизни является для жизни: он существует, чтобы предохранить её от риска и на базе отказа от живой культуры прославлять ритуализованные знаки культурализации».

Постмодернистский обскурантизм стал торжеством массовой некультуры в высшей мере. В эту эпоху искусство переживает невиданный доселе кризис, оно вытеснено из общественного сознания, заменено обычным творчеством. Постмодерн, самонадеянно провозглашающий конец за концом и смерть за смертью, объявил и искусство мёртвым.

Музыка, искусство искусств, великая наука и наивыразительнейшая из всех вторичных моделирующих систем, символический язык аффектов, тяжело пострадала от этого кризиса. Но можем ли мы согласиться с постмодернистами и признать и её, и её авторов — композиторов, «мёртвыми»?

Что касается искусства, то оно будет жить до тех пор, пока на земле есть хотя бы один человек, понимающий, что значит это слово и какого отношения к себе требует то, что обозначается этим словом. Пока ещё такие люди живут на свете и даже что-то делают, хотя они и загнаны в угол — об этом речь впереди. Постмодернисты могут сколько угодно обманывать себя иллюзией, что достаточно закрыть бесстыжие глазки ладошками и повторить много раз: «Этого нет, этого нет», чтобы «этого» — в нашем случае искусства — действительно не стало. Сколько угодно они могут подкреплять эту нелепую иллюзию своей ad hoc сконструированной догмой ультрарелятивизма, будто истины нет и каждая точка зрения верна; их вера в то, что искусство мертво или что искусством является любое творчество, пусть даже самое примитивное и бестолковое (как раз такое, каким они и занимаются), подкрепляется лишь другой верой, которую можно выразить формулой «верно всё, во что я верю».

Что же мы можем сказать о «смерти автора»? С вашего позволения я себя ощупаю — как композитора, находящегося ближе всего в момент написания этих строк. Что же я чувствую? Вроде бы я не бесплотен, вполне себе материален, сердце стучит, глаза видят, уши слышат, температура — 36,6 градусов Цельсия. Пациент скорее жив, чем мёртв, и слухи о его смерти преувеличены.

Это, конечно, всего лишь глумление над постмодернистской концепцией «смерти автора» — над одним из многочисленных вызовов, брошенных нам мракобесной эпохой. Обскурантисты заявляют, что «автор мёртв», вовсе не потому, что он мёртв физически — они утверждают, что авторский замысел не имеет значения. Будучи законченным и опубликованным, произведение якобы начинает жить своей жизнью в общественном сознании, и любая его обывательская интерпретация настолько же верна и правомерна, как та идея и тот посыл, которые автор вкладывал в своё творение. Следующий шаг от этой ложной предпосылки — шаг к ещё большему нигилизму, ведь если любая неавторская интерпретация равноценна авторской и «по-своему верна», значит, в произведении искусства вообще нет никакого содержания, оно якобы бессодержательно. Это соображение, в свою очередь, легитимизирует бессодержательное творчество и обесценивает содержательное. Вот оно — кощунственное торжество бессмыслицы над смыслом, бессодержательности над содержанием, пустоты над полнотой!

Заблуждение это опровергается уже тем, что тысячи и даже десятки тысяч творцов, в том числе и композиторов, вкладывали в своё творчество вполне определённое содержание. Если мы рассматриваем музыку, то это может быть и мимолётное настроение, и развёрнутая программа. Авторский замысел и сама личность автора, вопреки заблуждениям обскурантистов, образует важнейшую внетекстовую связь подлинно художественного произведения. Далее, в главе «Музыка и нейросети», мы подробнее разберём этот тезис, сейчас же ограничимся тем простым соображением, что речь на незнакомом нам языке мы не способны понять правильно; услышав иностранные слова, чем-то созвучные с лексикой нашего родного языка, попытавшись интерпретировать интонации, мимику и жестикуляцию говорящего, мы можем пофантазировать и приписать его речи некое содержание, нами самими вымышленное. Эта фантазия, очевидно, не будет равноправна с тем содержанием, которое иностранец на самом деле вкладывал в свою речь. Вопреки одному из ключевых ложных постулатов постмодернизма, говорящему, что якобы все интерпретации реальности равноправны, так как никакой объективной истины нет, в этом тривиальном, казалось бы, лингвистическом примере мы находим доказательство прямо противоположного: «объективной истиной» любого высказывания, будь оно на вербальном языке или на языке искусства, является тот смысл, который в высказывание вкладывал его автор. Интерпретации, даваемые высказыванию адресатами, уже поэтому не могут быть равноправны и находятся в прямой иерархической зависимости от того, насколько верно высказывание было декодировано. Очевидно, что поскольку при передаче информации от адресанта к адресату она в той или иной мере подвергается аберрации, абсолютно верная интерпретация высказывания затруднительна и, по мере возрастания сложности семиотической системы, использованной для передачи сообщения, и смысловой нагрузки самого сообщения, вероятность такой абсолютно безошибочной интерпретации стремится к нулю. Соображение это, конечно, должно заставить нас задуматься о том, чтобы вырабатывать критичность к собственному мышлению, проявлять скепсис к своим первоначальным выводам — короче говоря, задаваться хотя бы иногда вопросом: «А верно ли я понял то, что увидел/услышал/прочитал? Не тороплюсь ли я с выводами? Нельзя ли истолковать это как-нибудь по-другому?» Неспособность человека воспринимать объективную реальность непосредственно, какова она есть сама по себе, задолго до появления обскурантистов на свет отметил и детально исследовал Кант в «Критике чистого разума», а за многие столетия до него — буддийские философы и Платон с его тенями в пещере. Однако никто из них или других мыслителей, занимавшихся проблемой необъективности чувственного восприятия, не заключал из этого факта, что якобы любая интерпретация реальности верна. Возможно потому, что мыслители владели формальной логикой и понимали, что из необъективности интерпретаций их равноправие не вытекает ни коим образом. Можно привести в пример ньютоновскую и квантовую механику: первая вполне пригодна и достаточна для решения повседневных задач, последняя применима к тем же задачам и ряду других, для которых первая перестаёт работать; очевидно, ньютоновская механика «вполне истинна», квантовая — «истиннее», а какая-нибудь вымышленная механика двоечника Вовочки, согласно которой более тяжёлые тела падают с большим ускорением, чем более лёгкие, полностью ложна, так как не подтверждается экспериментально и на практике неприменима. Зачем эти трюизмы? Нужно было это проговорить, так как, по-видимому, эти банальные истины незнакомы поборникам постмодернизма, которые паралогически и без достаточных оснований выводят из относительности интерпретаций реальности их якобы «равноправие».

То были примеры из физики, которая даёт интерпретацию косной материи. В случаях человеческой коммуникации постмодернистский псевдорелятивизм перестаёт выдерживать даже малейшую критику. Косная материя не может ответить учёному: «Да, ты прав» или «Нет, ты неверно истолковал моё бытие», а человек способен сказать другому: «Подожди, кажется, ты не понял, что я имею в виду. Давай я объясню ещё раз». Порой людям очень тяжело понять друг друга, особенно когда один или оба инфицированы идеологией или субкультурой и в силу этого своего недуга страдают хроническими бананами в ушах, или когда у них не выработана описанная выше критика к собственному восприятию и они впадают в преждевременную уверенность относительно своих поспешных выводов. Неспособность интерпретатора верно интерпретировать информацию свидетельствует не о «равенстве» его интерпретации со всеми прочими, а наоборот — о её ничтожности, и чем менее корректно его мышление, тем больше следует сомневаться в праве его интерпретации на существование. Когда речь идёт об интерпретации высказывания, сделанного другим человеком, можно не сомневаться, что у этого высказывания есть его собственная истина, и существует человек, обладающий оной — сам автор высказывания. Если один говорит: «Я уборщик на полдня», а другому слышится: «Я уборщик полупня», то ослышка последнего не равноценна тому, что было сказано на самом деле, и последний может сколько угодно обижаться на первого и обвинять в «газлайтинге», когда этот первый не приедет к нему на дачный участок, чтобы выкорчевать «полупень» — он, последний, этим покажет, что туг не только на ухо, но и на извилины. Не более.