Патрикей Острог – Сити17 (страница 9)

– Я… не знаю. У нас… было страшно всегда. Но там… хотя бы… знали, откуда… придёт.

Он кивнул. Это был честный ответ. Страх, ставший постоянным фоном, перестаёт ощущаться.

А страх перед неизвестным – всегда нов, всегда режет.

– Здесь, – сказал он, – ты будешь знать откуда придет угроза меньше. Но выбора нет.

Гул усилился. Теперь уже не только Путь вибрировал – воздух тоже звенел, как проволока.

– Вставай, – сказал он. – Иди сюда.

Она поднялась. Подошла ближе к Пути, почти вплотную к нему, но остановилась, вспоминая

его слова про расстояние. Один шаг – и не дальше.

15

На горизонте показалось что‑то блестящее. Сначала – как маленькая, едва заметная точка, потом – как острие, вонзающееся в серую линию земли. По мере приближения точка превращалась

в громаду: вытянутую, составленную из множества блоков, каждый размером с небольшой дом.

Впереди – три ярких, обжигающих глаза‑фонаря, режущих наступающие сумерки.

Она не выдержала, прикрыла ладонью глаза.

– Это и есть… дом? – прошептала она.

– Один из, – кивнул он. – Нам повезёт, если он не забит доверху.

Когда первый вагон‑дом поравнялся с ними, мир наполнился звуком: тяжёлый, ритмичный

гул генераторов, скрежет старого металла о воздух, далёкие, но отчётливые крики, смех, ругань, стук чего‑то тяжёлого по полу.

– Слушай внимательно – сказал он. – Когда первый вагон проедет, считай до трёх и начинай

бежать. Я прыгну первым и протяну тебе руку. Поняла?

Она сглотнула. Да. Это было уже не «мы можем начать кушать» – это было решение: прыгать

или оставаться здесь навсегда.

– Да, – произнесла она твёрже, чем чувствовала.

Поезд шёл медленно по меркам старых фильмов, где он когда‑то видел, как по рельсам

носились стальные стрелы. Но для прыжка хватало. Чуть недооцени – и Путь сам решит, кому из них

жить дальше.

Он дождался, пока первый вагон пройдёт. Второй, третий… На четвёртом сделал шаг, разбежался, чувствовал, как бетон под ногами превращается в зыбкое поле, и прыгнул. Вцепился

пальцами в край проржавевшей двери, выгрызенной в борту, подтянулся, ввалился внутрь.

Сразу – удушающий запах: пот, кислота, дым, чьё‑то дешёвое пойло, вылитое на пол. Шум.

Крик. Кто‑то заухал, кто‑то выругался, увидев, как в вагон влетел ещё один оборванный.

Он развернулся, вытянул руку наружу.

Она бежала.

Её ноги, привыкшие к узким, одинаковым коридорам, теперь бежали по открытому, ровному бетону. Она видела, как вагон уходит вперёд, как пол под ним меняется, и это было

страшнее любой атаки сверху. Но впереди был он – вытянутая рука, ободранные пальцы, взгляд, который обещал… не спасение, нет, он никогда ничего не обещал, кроме честности. Но его

честности было достаточно, чтобы она прыгнула.

Она оттолкнулась. Мир под ней на секунду перестал существовать. Был только холодный

воздух, свет от фар, шум поезда и рука, к которой она тянулась.

Он поймал её.

На секунду показалось, что не удержит – подошвы её ботинок соскользнули по наружной

стенке, почти коснувшись чёрного полотна Пути. Тело резко дёрнулось, от рывка плечо обожгло

болью, но он сжал зубы, напряг все мышцы и втянул её внутрь.

Они рухнули на грязный, липкий пол. Чьи‑то ноги отскочили, чей‑то голос выругался: 16

– Чуть не задавили, уроды!

Он не ответил. Лёжа на спине, чувствовал, как её сердце бешено колотится где‑то в районе

его груди: она прижалась к нему, не от осознанной благодарности, просто по инерции сохранения

жизни.

– Встань, – сказал он, отдышавшись. – Быстро.

Она поднялась, цепляясь за его руку. Глаза широко раскрыты – но не от ужаса перед тем, что едва не случилось, а от того, куда они попали.

***

Поезд‑дом был не домом.

Он был раздутой кишкой, в которой застряли сотни существ. Люди и нелюди, те, кто

напоминали людей только руками и ногами, и те, в ком от людей оставались только взгляд и

жадность. Деревянные и металлические нары в два, а местами и в три яруса. Между ними – узкие

проходы, заваленные мешками, ящиками, телами.

Запах стоял такой, что первые несколько вдохов Грейву пришлось делать через силу. Лис, привыкшая к вонючим рынкам и подземным казематам, казалось, переносила его легче. Но даже

она морщилась, когда рядом кто‑то раздирал зубами кусок чего‑то мяса, капающего кровью на пол.

– Сюда, – он подтолкнул её локтем.

На втором ярусе, ближе к середине состава, он заметил свободный угол. Свободный –

громкое слово: просто там лежали не люди, а какие‑то мешки, которые можно было сдвинуть

ногой.

Они забрались по узкой лестнице, чьи ступени прогибались под их весом, и устроились в

углу: спиной к холодному металлу, лицом к проходу.

– Не доставай еду, – сказал он. – Никогда. Пока я не скажу.

– Почему? – автоматически спросила она. Вопрос получился почти бесшумным, но он всё

равно отметил его.

– Потому что здесь, – ответил он, – еда – это самое ценное, что у тебя есть, после жизни.