Патрикей Острог – Сити17 (страница 10)

Покажешь, что у тебя есть лишние калории – у тебя проверят, можно ли их забрать. Сначала еду.

Потом жизнь.

Она кивнула. Желудок её в этот момент как раз выдал предательский, громкий бурк. В этом

звуке было всё: и воспоминание о вчерашней трапезе на клеёнке, и непонятное, новое ощущение

сегодняшнего голода.

– В туалет ходим по одному, – продолжил он. – Вещи оставлять нельзя. Если отойдёшь –

бери рюкзак с собой. Поняла?

– Да.

Он оглядел вагон. Суета не прекращалась ни на секунду: кто‑то ругался, кто‑то смеялся, кто‑то уже спал, уткнувшись лицом в грязную куртку. Где‑то дальше кто‑то рукоприкладствовал –

короткий вскрик, глухой удар, мат.

17

Лис, казалось, не замечала этого. Её взгляд был прикован к окнам. Там, за толстым, грязным

стеклом, над которым давно никто не трудился тряпкой, проплывал мир. Склон воронки, редкие

деревья, потом – ровная, мёртвая пустошь. Закат смотрел на всё это косо, холодным сиянием.

– Они… все едут туда же, куда и мы? – спросила она.

– Нет, – ответил он. – Некоторых выбросят раньше.

Она не поняла, но не стала уточнять.

***

Ночь настигла их посреди пути.

Снаружи быстро темнело; день в этих местах редко задерживался – будто сам мир старался

как можно меньше показывать своё лицо. В вагоне же жил своей жизнью, освещённый тусклыми, дрожащими лампами под потолком. Свет их был жёлтым, болезненным, он делал кожу всех

присутствующих одинаково серой.

– Не спи – сказал он, когда она начала клевать носом. – Пока я не скажу.

– Я… не хочу, – пробормотала она. – Я… хочу смотреть.

– Смотри, – отмахнулся он.

Пол под ними дрогнул. Вагон замедлил ход ещё немного. В открытых с обеих сторон

секциях, ближе к концам состава, послышалось металлическое бряцанье – это открывали наружные

створки.

Сразу же в вагон ворвался холодный ночной воздух, пропитанный пылью и отдалённым

запахом прогорклого масла. Вместе с воздухом пришёл и свет – резкий, белый, от прожекторов на

погрузочных платформах.

Они с Лис наклонились вперёд, заглядывая между перекладинами. С их места было видно, как к поезду по ровной стальной полосе на скорости выравниваются платформы, нагруженные

ящиками, мешками, и… чем‑то, что не сразу считывалось мозгом.

– Груз, – сказал он вслух, больше себе.

Груз был разным. Ящики – деревянные, металлические, помеченные старыми, выцветшими

знаками. Мешки – грубая ткань, шевелящаяся в некоторых местах. Пару мешков уже порвало, из

них торчали руки, ноги, иногда головы. Кто‑то внутри шевелился, кто‑то уже нет.

Рабочие на платформе не делали различий. Мешок – крик, вырывающийся из него, – всё это

было просто объектом определённого веса, который надо закинуть в вагон до того, как кончится

временное окно выравнивания скоростей.

Они бросали мешки и ящики с силой. Если попадали по пустому месту – хорошо. Если прямо

на уже лежащего – тоже ничего. Если ящик разбивался, если оттуда вытекало что‑то красное, если

чья‑то рука вытягивалась в последнем, бессильном жесте – никто не останавливался.

– Почему… – Лис смотрела, не мигая, – почему они так… делают?

18

В её голосе не было ужаса. Только непонимание. Такой она видела жестокость с детства –

но там, в подземном, каждому удару находили оправдание: наказание, пример. Здесь же всё было

безлично. Мешок упал – мешок перестал шевелиться – следующий.

– Потому что так быстрее, – ответил он. – Время – деньги. А люди – дешевле времени.

Она нахмурилась, пытаясь совместить в своей голове эти слова.

– Деньги… – прошептала она. – Те что есть у высших?

– Те самые, – кивнул он. – За них покупают еду. Патроны. Ночлег. Тебя.

Она перевела на него взгляд. В нём что‑то дрогнуло – не страх, нет, но странное осознание: если её можно купить, значит, её уже купили. Не он один.

В одной из секций, ближе к их углу, раздался крик – короткий, высокий. Один из мешков, брошенных в вагон, разорвался, и оттуда выкатился человек. Небритое лицо, скованные за спиной

руки. Он попытался встать, но тут же получил ногой по ребрам от того, кто стоял ближе всех.

– Эй, аккуратнее, – лениво произнёс тот, кто был выше, в дорогой, но давно не стиранной

куртке. – Мне его ещё продавать.

– Он… живой, – отметила Лис.

– Покамест, – сказал Грейв. – Живой груз дороже.

Она прикусила губу.

– А если… – она неуверенно посмотрела на мешки, – если живой груз… перестаёт

шевелиться?

– Тогда его выбрасывают, – ответил он. – Или режут здесь, на месте, чтобы взять то, что ещё

пригодно.

Она не дёрнулась. Не закричала, не попыталась отвернуться. Только её пальцы сжали ткань