Патрикей Острог – Сити17 (страница 11)

его куртки так, что костяшки побелели.

***

Позже, когда платформы отстали, когда створки закрылись и вагон опять превратился в

тускло освещённую кишку, Лис вернулась взглядом к окнам.

За ними теперь была ночь.

Небо, которое днём казалось ей просто бледной плоскостью, сейчас превратилось в

бездонную чёрную глубину, усыпанную точками. Звёзды здесь были ярче, чем там, где здания и

дым забивали половину зрения; они висели низко, как если бы кто‑то развесил над этой пустыней

бесчисленные маленькие фонарики.

– Смотри, – она шепнула, толкнув его плечом. – Там… очень много маленьких… фонариков.

Он посмотрел. Увидел то же, что и всегда: холодные, далёкие звёзды, которым до их грязи

нет никакого дела. Но в её голосе было такое восхищение, такая искренняя радость, что на секунду

он увидел их глазами той, что никогда не поднимала голову выше потолка.

19

– Это звёзды, – сказал он. – Настоящие. Каждая… – он задумался, – ну, так учили когда‑то, –

такая же, как наше солнце. Только далеко.

– Там… – она щурилась, пытаясь разглядеть, – там тоже живут?

– Говорят, живут, – ответил он. – Но нас туда не пустят.

– Почему? – вопрос прозвучал быстро, почти без паузы. Новый, свежий.

– Потому что мы не прошли отбор, – усмехнулся он. – Наш мир – помойка без визы. Всё, что

никому не нужно, валится сюда.

Она чуть наклонила голову.

– Как… на рынок? – осторожно сравнила она. – Когда… не продаётся, – выкидывают… в яму.

– Почти, – кивнул он. – Только эта яма – целая планета.

Какое‑то время они молчали. Внизу, между ярусами, кто‑то смеялся. Кто‑то стонал. Кто‑то

ругался, деля что‑то липкое, вероятно, украденную еду. Несколько раз раздались хлопки – не

похожие на выстрелы, но достаточно громкие, чтобы вздрагивали те, у кого были нервы.

– Там… – произнесла она вдруг, не отводя взгляда от неба, – в моём… подземном… тоже

были… фонари. Но их… включали, когда… хотели, чтобы все… смотрели.

– Здесь, – сказал он, – этих фонариков никому не выключить.

Она улыбнулась. Впервые по‑настоящему. Улыбка была кривой, осторожной, как у того, кто

делает что‑то впервые, но от этого – почти невыносимо настоящей.

– А… – она повернулась к нему, – ты… давно их… видел?

Он задумался. Сколько прошло дней сверху, сколько заданий, сколько ночей он провёл не

под этим небом, а под листовым железом, под бетоном, под потолком своего «дома» в Сити?

– Давно, – сказал он. – Слишком.

– Тебе… не хотелось… вернуться? – спросила она.

– Куда? – он усмехнулся. – К звёздам?

– К… этому… – она махнула рукой в сторону окна. – К… тому, что… не труба.

Он посмотрел на неё. В её словах не было поэзии, только честность. «Труба» стала для неё

синонимом всего её прежнего мира. Всё, что за пределами – уже чудо.

– Хотелось, – честно ответил он. – Всегда. Но между мной и звёздами всегда становился

кто‑то ещё. И под ними гораздо опаснее, чем, например, в стальном укрытии.

– Сталь давит – сдерживает – не поняла она.

– И защищает – добавил он.

Она задумалась. Уткнулась лбом в холодное стекло, за которым проносились ночные

контуры пустоши.

– А… сейчас между тобой и звёздами… кто? – спросила она вдруг.

Он усмехнулся:

20

– Ты, – сказал он.

Она вскинула голову, не сразу уловив шутку. А когда уловила, опять смутилась, как на

привале, когда делила с ним еду.

– Я… не звезда, – сказала она. – Я… мешок.

Сказала буднично, без жалости к себе. Констатация.

Он почувствовал, как внутри что‑то болезненно ёкнуло.

– Тогда и я мешок, – сказал он, – все мы, ресурсы.

Она замолчала. В её молчании было и непонимание, и новая, ещё не оформленная верой в

то, что это – правда.

***

Они говорили почти всю ночь.

Он рассказывал ей о поверхности – не о звёздах и романтических далях, а о конкретике: о

станциях, о портах, о городах, о том, как далеко отсюда Сити 17, и почему там не безопасно, а просто

чуть менее смертельно, чем здесь. О том, что такое зима в этих краях, когда озеро покрывается

коркой химического льда, а по Магистрали идёт больше грузов, чем людей.