Патрикей Острог – Сити17 (страница 4)

Он почувствовал, как кожа на затылке покрывается мурашками. Он знал, что там творится.

Слышал истории. Но одно дело – слухи за кружкой грязного пойла наверху, другое – услышать это

из уст той, кто там жила.

Здесь фонарь – не для этого, – сказал он. – Здесь свет – это маяк для тех, кто хочет нас убить.

Она посмотрела на фонарь, словно только сейчас увидела в нём нечто большее, чем просто

источник света.

Я хочу… выключить его, – продолжил он. – Ты боишься темноты?

Её плечи мелко дрогнули.

Если… мы выключим, я… ничего не буду видеть.

Если не выключим, – сказал он, – они могут увидеть нас.

Какое‑то время она молчала. Её мысли были почти слышны – слишком громко, как для того, кто никогда себе не позволял думать.

Хорошо, – прошептала она. – Только… не совсем.

Он повернул регулятор, приглушая свет до едва заметного, почти как умиранье лампы.

Комната тут же сузилась, стены придвинулись ближе. Лица почти исчезли – остались только

смутные контуры.

Так, – сказал он. – Этого достаточно. Спи. Нам нужен отдых.

Она лежала на спине, уставившись в тёмный потолок, на котором тускло поблёскивали

мокрые потёки.

Ты… не будешь трогать меня? – вдруг спросила она.

Вопрос прозвучал так просто, так буднично, будто она спрашивала: «Ты не будешь будить

меня на смену?»

6

Он посмотрел на неё. В полумраке её глаза были всего лишь тёмными пятнами, но в этих

пятнах было знакомое: не страх, как у тех, кто не знает, чего ждать, а страх того, что всё пойдёт «как

обычно». Там, где она жила, не спрашивали, хочет ли она чего‑то. Там просто брали.

А ты… хочешь, чтобы я трогал? – спросил он, не понимая, почему вообще произносит эти

слова.

Она замерла. И это было единственное честное движение за весь день.

Я… не знаю, – произнесла она еле слышно. – Меня… никогда не спрашивали.

Ему вдруг стало невыносимо тесно в этой трубе. В этих стенах, в этом мире. Он остро ощутил

её рядом – тепло её тела, едва заметный запах кожи, не забитый ещё потом и грязью до конца.

Ощутил своё собственное тело – уставшее, но живое, и то, как в нём просыпается жажда, та самая, которая годами вытравливалась, когда он выполнял чужие приказы и убивал ради чужих денег.

Мораль давно покинула эти места. Она выветрилась, как запах дешёвого спирта после ночи

в подворотне. Оставались только инстинкты, рациональность и цена вопроса.

Он медленно протянул руку, подтянул её спальник ближе. Обнял её за плечи, чувствуя, как

она напряглась, как вжалась в него всем телом – не от нежности, а от готовности, привычной

покорности.

Рука сама скользнула вниз, на её бок, на тёплую, живую кожу под тонкой тканью. Пальцы на

секунду сжали её, и она тихо выдохнула – не то от страха, не то от облегчения. Всё по схеме: мужчина рядом, мужчина сильнее, мужчина берёт то, что считает своим.

Он мог бы пойти дальше. Мог бы снять с неё одежду, заставить делать всё, к чему её и так

готовили. Она не сопротивлялась бы. Более того – в её мире сопротивление означало бы вину.

Если я сейчас начну, я не смогу остановиться.

Мысль пришла тихо, без пафоса. Просто факт.

И ещё одна, сразу за ней, как тень:

Трое мешков остались там. Я выбрал её. Я уже сделал свой выбор. Если я сделаю её своим

трофеем – чем я отличаюсь от тех, кто идёт сейчас по нашим следам?

Он задержал руку на её плече. Сжал. Потом медленно поднял обратно, положил под голову, усилием воли оттаскивая от себя эту тёплую, готовую к любому приказу плоть.

Ты в безопасности, – сказал он хрипло. – Просто спи.

Она заморгала, как будто не верила до конца словам. Потом осторожно придвинулась

ближе, устроилась так, чтобы её лоб упирался ему в ключицу. Тело ещё какое‑то время оставалось

напряжённым, как натянутая струна, но постепенно дыхание стало ровнее.

Он лежал с открытыми глазами. В темноте, под размеренный звук капель и далёкое глухое

эхо шагов, которые могли быть реальны, а могли быть просто работой его измученного мозга, он

видел лица тех, кого оставил. Пустые глаза. Разжатые пальцы.

Рационально, – повторял он себе. – Рационально. Иначе бы погибли все.

Слова не помогали. Где‑то внутри тихо зарождалось другое: не громкий, не истеричный

вопль совести, а медленное, вязкое, как чёрная вода, ощущение вины, которое не придушишь ни

водкой, ни «Миром», ни новой задачей от Короля.

7

И этот тёплый, доверчивый вес у груди лишь усиливал его.

Проснулся он от странного чувства: лёгкого, непривычного. Только через пол минуты он

понял, что происходит. Его штаны были спущены, она методично покачивала головой находясь у

него в ногах. Еще через минуту он сжался от чувства, которое давно не испытывал. Она молча

поднялась, зашла за ящики и вернулась, как ему показалось, с улыбкой на лице.

Её спальник был аккуратно сложен. В горле у него пересохло. В голове тяжело стучало, как