Патрикей Острог – Сити17 (страница 3)

Она остановилась, огляделась. Несколько секунд – и начала действовать, как будто кто‑то

щёлкнул внутренним рубильником: распоряжения нет, но надо сделать «как положено».

Она сняла рюкзак, аккуратно развернула на полу какую‑то серую, почти целую клеёнку –

видно, берегла. Разложила на неё спальник, уложила его так, чтобы можно было лечь вдоль стены.

Достала из рюкзака пакеты с едой – тонкие брикеты сухаря, пластмассовый контейнер с чем‑то, что

ещё могло называться соевым мясом, крошечный кусок сыра.

Мы можем… перекусить, – сказала она.

Сказала осторожно, почти виновато. Как будто предлагала не еду, а что‑то запретное, за что

полагаются удары.

Он смотрел, как её пальцы аккуратно делят сухарь пополам, ровно, будто от этого зависело

что‑то важное. Она так же аккуратно отломила кусочек «мяса», положила на сухарь, потом – сыр.

Получилось, что‑то, отдалённо напоминающее бутерброд.

И протянула ему. Двумя руками. Как подношение.

Ему вдруг стало неловко. Для него еда давно была просто топливом: перетерпи вкус, проглоти, иди дальше. Но здесь, на этой мокрой тряпке, её движение превратило крошечный, жалкий бутерброд в ритуал. Если он отвергнет – то отвергнет не кусок сухаря, а её попытку стать…

рядом?

4

Спасибо, – сказал он. И самому себе прозвучал чужим.

Пожалуйста, – ответила она тихо.

Он полез в свой рюкзак. Что‑то внутри него сопротивлялось: за годы он отучил себя

делиться. В мире, где каждое калорийное пятно – такая же валюта, как металлическая монета, делиться – значит уменьшать свои шансы.

Но почему‑то рука сама нашла то, что он берег «на потом»: шоколадный батончик, почти

целый, в чуть помятой, но ещё блестящей обёртке, и бутылку газировки, запаянную плёнкой.

Он достал их и положил между ними. Посмотрел ей в глаза, ожидая реакции.

Она не шевельнулась. Сидела, поджав под себя ноги, и молчала, уставившись взглядом

куда‑то в точку, туда, где на клеёнке лежал её собственный, уже приготовленный для него

бутерброд. Она не ела.

Мы можем… начать кушать? – наконец почти шёпотом спросила она.

Он замер. Никогда в жизни его не спрашивали так. Обычно всё было иным: вырвать, отобрать, успеть, пока другой не успел. В столового Короля клали по тарелкам – и там никто не

интересовался, хочет ли он начинать, закончить или вообще уйти.

А здесь – этот нелепый, наивный вопрос, произнесённый в гнилой трубе, среди плесени и

запаха нечистот.

Ему вдруг захотелось вытащить пистолет и несколько раз выстрелить в потолок, только

чтобы заглушить это ощущение, как если бы кто‑то неосторожно открыл у него в груди давно

заколоченную дверь.

Да, – сказал он после паузы, – конечно. У нас же есть еда.

Она облегчённо выдохнула. Аккуратно взяла свой сухарь и нелепо помяла его в руках.

Он откусил. Еда была такая же безвкусная, как и всюду, но сейчас она шла внутрь иначе. Он

увидел, как она, заметив, что он сделал первый укус, тоже решилась и откусила от своего.

Когда он открыл бутылку газировки, лёгкий, почти забытый запах сладкого сиропа и газа

вырвался наружу. Она дёрнулась, моргнула, и в глазах впервые мелькнуло нечто похожее на

любопытство.

Это… – начала она и тут же осеклась, будто вспомнила, что спрашивать нельзя.

Пей, – сказал он. – Осторожно.

Она сделала маленький глоток. Сразу зажмурилась, схватилась за нос – пузырьки обожгли

слизистую, не привыкшую ни к чему, кроме сырого воздуха и пыли. Но потом, сделав глубокий вдох, она ещё раз отхлебнула. И в уголках её рта что‑то дрогнуло, похожее на улыбку.

Шоколад она попробовала аккуратно, откусила крохотный кусочек, подержала на языке.

Потом, сосредоточенно прожёвывая, погладила пальцами обёртку и убрала остаток назад, в

рюкзак.

«Ты можешь съесть весь», – сказал он.

Она покачала головой.

Я оставлю. На потом.

5

На «потом» … В их мире «потом» обычно означало: «когда придут и заберут». Но она

говорила так, как будто всерьёз верила, что у неё будет ещё один вечер, ещё один привал, ещё одна

возможность достать этот батончик.

Он почувствовал, как что‑то внутри снова шевельнулось. И опять – одновременно

раздражение и странное, непривычное сожаление.

После еды они лежали рядом на спальнике. Фонарь, прислонённый к ржавому ящику, заливал всё вокруг тусклым, желтоватым светом. Тени от труб и коробок тянулись, словно кто‑то

нарисовал их чёрными нитями.

Ты боишься темноты? – спросил он, сам не зная, зачем.

Она чуть вздрогнула. Не сразу поняла, что вопрос – к ней, что ему вообще может быть

интересно, чего она боится.

В… подземном городе… – сказала она, подбирая слова, – темнота – это когда… когда не

делают больно. Там… свет включают, когда… нужно, чтобы все видели, что делают с тем, кто не

послушался.