Патрикей Острог – Сити17 (страница 2)
И всё-таки где‑то под рёбрами упруго шевельнулось что‑то липкое, горячее. Не жалость –
привычное чувство, которое можно задавить. Скорее, невидимая метка: ещё один узел, ещё один
долг, который, когда‑нибудь вернётся во сне.
Он ускорил шаг.
Труба сужалась. Металлические стены то уходили вверх, в полумрак и стекающую по ним
плесень, то вдруг опускались так низко, что приходилось пригибаться, чувствуя, как холодный
конденсат липнет к затылку, затекает за воротник. В воздухе висел сероводород – знакомый, почти
родной запах этого мира: тухлые яйца, моча, ржавая вода.
2
Она шла за ним, едва заметно шаркая, но не жалуясь. Одежда – серое тряпьё, обтягивающее
тело, по местам истёртое до кожи. На плечах чужой, удивительно не удобный рюкзак: возможно
единственный подходящий для её узких плеч, лямки впивались, оставляя красные полосы.
Иногда она спотыкалась, и он машинально подхватывал её за запястье. Кость – тонкая, как
у ребёнка. Кожа – горячая и сухая, несмотря на сырость вокруг. Каждый раз она чуть вздрагивала, будто останавливая себя от благодарственного кивка, и молчала.
Позади послышались крики. Отрывистые, злобные, с той особой интонацией, которая
бывает у людей, верящих, что всё вокруг принадлежит им. Эхо растянуло их по всему коридору, и
на мгновение казалось, что погони много, слишком много, что она везде.
Быстрее, – бросил он.
Да, – сказала она.
Это «да» было безликим, без эмоциональным, как хорошо натренированное «есть».
Через очередной час или три тихой но уверенной спешки он свернул в боковой проход, там, где труба переходила в более широкий технический тоннель. Здесь уже не было решётчатого пола
– только бетон, покрытый чёрными пятнами: когда‑то тут что‑то проливали, а потом забыли. Вдоль
стены тянулся кабель, местами ободранный. На перекрёстке висел старый, треснувший знак, когда‑то белый, теперь серо‑зелёный, с едва различимыми цифрами сектора.
Он остановился, прислушался. Крики стали глуше. Значит преследователей удалось не
много запутать. Ненадолго, но достаточно, чтобы сделать то, что он собирался.
Он снял с плеча маленькую, плоскую сумку, достал из неё серый цилиндр с примотанными
проводами. Мина была старая, самодельная, собранная наспех из того, что удавалось вытащить с
поверхности и с чёрного рынка. В этом мире всё лучшее давно разобрано, переплавлено, передано
тем, у кого есть власть.
Он прикрепил заряд к стыку двух труб, протянул провод к корявому таймеру, сжал зубами
металлический штырь, чтобы не выругаться вслух, когда острый край впился в губу. Боль помогала
держать голову ясной.
Ты понимаешь, что делаешь? – спросила она, наблюдая за его руками.
Да, – бросил он. – А ты?
Нет.
Он усмехнулся.
Это хорошо. Меньше знаешь – дольше живёшь.
Она кивнула, будто приняла это как новую истину. В её мире истины всегда давали в готовом
виде.
Когда всё было сделано, он подтянул рюкзак повыше, взял её за руку: Теперь идём быстро. Если услышишь хлопок – не оборачивайся.
А… – она на секунду задумалась, – а те, кто… сзади?
Он посмотрел ей в лицо. На секунду. Этого хватило, чтобы увидеть там не только вопрос, но
и попытку, робкую, нелепую, распознать, правильно ли она делает, спрашивая. Её учили не
спрашивать. Она сейчас шла против всей своей дрессировки.
3
Те, кто сзади, – сказал он, – выбрали эту работу. Выбрали нас гнать.
Он дернул её вперёд. – Пошли.
Они шли еще множество долгих часов. По его внутреннему счёту – не меньше, чем смена
наверху, когда ещё были смены и было «наверху».
Сырость въедалась в кости. Ботинки скользили, каждая ступенька грозила падением, а
падение здесь легко могло означать сломанное ребро о железный выступ или череп о бетонный
край.
Она не просила остановки. Но дыхание выдавало: лёгкие работали на пределе, в груди
поднималось и опускалось что‑то слишком быстрое, хрупкое. Иногда она еле слышно покашливала, и кашель тонул в шуме воды.
«Нам нужно сесть передохнуть», – сказал он.
Нам… можно? – удивилась она.
Он почти увидел, как в её голове начинает шевелиться привычный образ: там, в её прежнем
мире, «можно» и «нельзя» определяли другие. Там, где она жила, человек, спросивший
разрешения, уже наполовину считал себя виноватым.
Если я говорю «сядем» – значит, можно, – сухо ответил он. – Шума преследователей давно
не слышно.
Он знал место. Когда‑то, много заданий назад, он наткнулся на этот карман: бывший склад, заваленный наполовину ржавыми ящиками, половина из которых уже сгнила, насквозь
пропиталась водой и химией. Узкий, низкий, но с одним преимуществом – его не видно сразу с
основной линии. Если выключить свет, они станут здесь просто очередной тенью среди других.
Он провёл её в этот карман, обогнул два длинных металлических ящика и сел на бетон, прислонившись к стене. Влага тут будто была гуще: пальцы сразу стали липкими.