Паркер Хантингтон – Мой темный принц (страница 39)

– Ау? Есть тут кто?

Сердце колотилось. Тук, тук, тук.

С усилием сглотнув, я повернула ручку и толкнула дверь, приоткрывая ее всего на несколько сантиметров. Комнату окутывала почти полная темнота. Обе шторы были задернуты, отчего только слабые потоки света просачивались по краям.

Я сумела разглядеть мебель. Кровать с четырьмя столбиками, комод и множество трофеев и дипломов на настенных полках. Сердце подскочило к горлу. Я едва могла дышать. Просунула голову в щель между дверью и косяком и впервые увидела его.

Себастиан.

Самый красивый парень на свете.

Он сидел спиной ко мне, а от его величественного силуэта захватывало дух. Широкая мускулистая спина сгорблена. Локоны – даже в темноте ясно, что они все того же медового оттенка, – вились вокруг ушей и шеи, как на скульптуре «Лаокоон и его сыновья».

– Себ? – прошептала я.

Я не могла поверить, что ни разу не спросила о нем с тех пор, как очнулась от «коматрясения». До недавнего ужина я просто думала, что он в разъездах, покоряет мир своей очаровательной улыбкой.

Он всегда был заветным сыном. Спортсмен. Хитрый брат. Честолюбивый граф. Оливер шутил, что Себ должен был родиться первым. Его родители этого бы хотели. Но я в этом сомневалась. Фон Бисмарки осыпали обоих своих детей любовью. Если они и любили Себастиана больше, то никогда этого не показывали.

Себ не ответил. Если бы не легкое движение его спины от каждого вздоха, я бы приняла его за статую.

– Себастиан, это я. Брай…

– Я знаю, кто ты, – перебил он отстраненным, чужим голосом. Жестоким. – Ты не имела права сюда врываться.

Я в растерянности прижалась к двери. Он обижен на меня? Я что-то сделала перед тем, как потеряла память?

– Ты… я чем-то тебя обидела?

– Нет. Все классно. А теперь проваливай отсюда.

– Но… почему?

– Я хочу побыть один.

Слова прозвучали с настоящим рыком, и если бы я не соображала, что к чему, если бы не узнала неповторимые ангельские локоны, вспыхивавшие рыжим ореолом по краям, когда на них падал солнечный свет, то приняла бы этого черствого человека за незнакомца.

– Себастиан, это глупо. Если что-то случилось, просто скажи мне. Мы взрослые люди. Я…

– Да твою ж мать, уйди! – взревел он, вскочив с места и выпрямившись во весь устрашающий рост.

Он сжал руки в кулаки. Я вздрогнула. Внутри все свело, но я не шелохнулась. Он явно страдал. Я не знала почему. Но предельно ясно одно: ничто не вызывает большего одиночества, чем осознание, что тебе больно, но никто не придет на помощь. Самые тяжелые битвы ведутся в тишине, и никто не видит шрамов.

Я быстро вошла, жестом подзывая Трио и Старикана за собой. Даже не заметила, что они пошли следом. Само собой, Себ не будет жесток к собакам.

– Нет. – Я закрыла за нами дверь. – Мы пришли составить тебе компанию.

Он пренебрежительно хмыкнул.

– Мы?

Себ подошел к окну и отдернул шторы. Комнату тотчас наполнил яркий солнечный свет. Я поморщилась, прикрыв глаза рукой. А когда опустила ее, он так и стоял ко мне спиной.

– Ты теперь что, королева [11], Брайар Роуз?

– Просто Брайар, – заметила я, удивляясь, как он мог этого не знать. – Со мной Трио и Старикан.

От моих слов он застыл на мгновение. Я знала, что он хотел обернуться и посмотреть на них, но не стал. Вместо этого сложил руки за спиной, глядя в окно с видом на большое поле.

Под таким углом его никому не видно. Слишком много колонн, углов крыши и декоративных башен загораживало эти окна. Отчего-то я знала, что он выбрал эту комнату именно по этой причине.

– К тебе уже вернулась память? – Судя по его голосу, ему все равно.

– Нет. – Я подавила обиду и прокашлялась. – Пока нет. Все время вспоминаю что-то новое.

Он не ответил, но и останавливать меня не стал. Я восприняла это как победу и прошла в глубь комнаты. В ней было душно. Пахло пылью, кислым мужским потом и страданиями.

– Но я помню, как мы каждый год проводили лето вместе, – заметила я.

– Дела давно минувших дней. – Он произнес эти загадочные слова и вздрогнул, когда услышал, что я подхожу. – Мне ни к чему эти воспоминания. В них не настоящий я.

Я приблизилась.

– Не подходи ближе, Брайар. Я не отвечаю за то, что произойдет дальше.

Он хотел напугать меня. Пригрозить, чтобы я отступила.

– Что случилось? – Я помолчала, а потом заговорила мягче: – Почему ты такой злой?

– А ты почему такая любопытная?

– От природной любознательности и потребности в признании, – искренне ответила я. – Даже не могу представить тебя таким злым.

Я оставила его предостережение без внимания и подошла. Может, не стоило так делать, лишать его необходимого личного пространства. Но мне что-то подсказывало, что он один уже очень давно. Не недели и не месяцы. А годы. Что он жаждал человеческого прикосновения больше, чем следующего вдоха. Говорят, одиночество – это не значит быть одному. Это значит чувствовать себя невидимым. Что ж, Себастиан переживал и то, и другое и оттого превратился в тень себя прежнего.

– Ты всегда был таким веселым. – Я смахнула соленые слезы, гадая, когда они успели навернуться. – Таким ярким. Таким красивым…

Он разразился мрачным раскатистым смехом. Теперь нас разделяла всего пара метров. Его дыхание стало затрудненным. На затылке блестели капельки пота. Его нервировала моя близость.

В этом мы похожи.

– Скажу лишь, что я больше не такой. – Себ провел пальцами по подоконнику, собирая целую гору пыли. Видимо, домработницы никогда не приходили сюда и не делали уборку. – Я уже не тот парнишка, которого ты помнишь, Брайар. Я монстр. Изгой. Правильно Оливер велел тебе не приходить сюда. Я правда тебя раню.

– Я не боюсь.

– Почему? – спросил он едва ли не в изумлении.

Теперь люди его боялись? Он сделал что-то ужасное?

– Пусть я не знаю, что произошло в последние пятнадцать лет, но знаю твое сердце, и оно доброе.

Снова тишина.

Он так и не повернулся ко мне лицом.

Я сообразила, что к чему.

Трио и Старикан обошли его с обеих сторон. Старикан прижался головой к его ступне, а Трио встал передними лапами на подоконник и стал следить за тем, на что смотрел Себ.

Себастиан опустил взгляд и погладил Трио по голове. Дурашливый пес облизал кончики его пальцев, глядя на него с нескрываемым обожанием.

– Я больше не красив, – сказал Себ через некоторое время.

Я закрыла глаза. По щеке скатилась слеза.

– Я так и поняла.

– При виде меня дети плачут.

– Дети – плаксы. Не обращай на них внимания. Они маленькие истерички.

Он не рассмеялся.

– Моим родителям трудно смотреть мне в лицо.

Я нерешительно опустила руку ему на плечо. Он напрягся всем телом, будто превратился в камень. Содрогнулся, и я почувствовала, как по его коже побежали мурашки под футболкой. Он дрожал, таял от простого прикосновения. Мне пришлось подавить крик, норовивший вырваться.

– Брайар…