Паола Волкова – Лекции по искусству. Книга 2 (страница 53)

И он сказал: «Хорошо, и я вам покажу тоже». И, однажды, после очередного вызова, он сделал такую вещь: взял кронштейн, укрепил на нем офортную иглу, положил под нее доску и сделал нерукотворный офорт, то есть нарисовал офортной иглой по покрытой лаком металлической доске. Только он не иглой водил по доске, а наоборот — водил этой доской под иглой. Таким образом, он сделал три самых знаменитых в мире офорта: «Святой Иероним», «Меланхолия» и «Рыцарь, смерть и дьявол» — три самых сложных, неправдоподобных и неповторимых по смыслу и искусству.

Святой Иероним — Дюрер

Меланхолия — Дюрер

Рыцарь, смерть и дьявол (Всадник) — Дюрер

И сказал: «Вот, граждане, мои дорогие сограждане. Теперь я объявляю такой конкурс. Я не хочу, чтобы вы повторили это, но, пожалуйста, пусть, кто-нибудь из вас сделает хотя бы свою монограмму. Пусть напишет в овальчике „такой-то и, такой-то“. Только именно так, как делал я».

Естественно, никакого «Пети Иванова» не нашлось для такой работы. Это работа только Дюрера. Его называли только Мастер. А после конкурса в 505 году, когда он сделал Иеронима, все сказали: «Вы знаете, господа, он не человек вовсе — он воплощение доктора Фауста, он необычный человек». Да, сказали немцы, он — одно из воплощений Фауста, потому что человек не может так сделать. Это дано только тогда, если художник находится в сговоре с отдельными демоническими силами. И поэтому вся антология, вся история Фауста содержит имя Дюрера.

И, когда Томас Манн написал один из гениальнейших романов о композиторе Адриане Леверкюне, он написал: «Да, я — немец до мозга костей, и, чтобы туда не залезть я не могу никак — это во мне сидит и выше меня». Я перечитывала этот роман много раз и каждый раз он меня поражал, потому что вторым героем после Леверкюне является Дюрер. Там есть уникальное место, где композитор сидит в Италии и мерзнет, а черт начинает с ним разговаривать. И они разговаривают о «Меланхолии» Дюрера, о магической таблице, о песочных часах. И, наконец, композитор не выдерживает и говорит:

— Дался тебе этот Дюрер! Надоел ты мне совсем. Ты к нему тоже приходил?

А черт отвечает:

— Нет. Он обходился без меня, потому что зная все секреты высшего мастерства, владея прямым и обращенным временем, метаморфозой и метафизикой изумрудных скрижалей, он знал все, но он никогда не позволял себе этим пользоваться. Потому что более всего он любил свою бессмертную душу. Он никогда не обменивал ее ни на что.

И уже, когда вы доходите до последних страниц книги, где описывается исполнение оратории сошедшего с ума композитора, этой странной симфонии, Томас Манн пишет: «Туда приехал весь цвет мира, там были те-то и те-то и среди них я видел одного джентельмена — он был очень похож на Дюрера».

Эта фигура исключительная и мы о нем много знаем, но на самом деле я его беру только по одной причине: он жил на рубеже 15–16 века. Но по сути своей, по характеру, по роду своих занятий и деятельности, он был идеальным мастером средних веков. Он нес в себе все черты великих мастеров тех веков. Без этого не могло быть ни кольца, ни пуговицы, ни собора, ни поэзии, ни романа, ни легенды, ни уклада — ни всего того, на чем и сегодня зиждется весь европейский мир — цехового союза и сотрудничества. Это все было заложено тогда.

И знаете, что я еще хочу сказать. У них было несколько источников знаний. Вот говорят — сиди и читай священное писание десять раз и все прояснится. Конечно! Но в нем не сказано, как сделать кольцо. Это немножко другая традиция. Их знания были заложены исторически, они передавались долгое время через традиции, в строительстве, символах, метафизике, легендах, упорном цеховом ремесле, в абсолютно всегда находящимся перед ними античном мире. В Италии античность была везде и всегда. Куда не плюнь. Но в Западной Европе античные знания имели очень высокую планку. Они переводили книги. Был целый цех переводчиков, при чем идеологизированных, потому что знания имеют тайну для посвященных, но не имеют национальных границ. Арабы, евреи, кельты… Внутри цехового сообщества всей системы обучения существовал только один принцип — это принцип знания и обучения. Каков девиз! И никогда не было принципа национального. Только принцип охраны знания от непросвещенных дураков. Теперь представляете себе «темные времена» Средневековья? И еще одна вещь. Посмотрите, это совершенно забытая вещь, но обязательно входящая в систему образов. Это то, к чему обращаются довольно редко и зря. Изучение природных пластико-архитектурных форм, сочиненных Господом Богом. Вот она готовая скульптура. А что это такое? А это такая раковина. Все, обязательно все, рисовали такие формы. Например, черепах рисовали. И с панцирем, и без него. А это очень важный элемент, потому что любая раковина, какая угодно и где угодно, хоть на улитке! имеет спираль в три с половиной оборота. С определенным расстоянием. И она всегда имеет определенное ритмическое построение. Древние утверждали, что эту спираль сотворил Мастер и что это и есть Модель Вселенной. Посмотрите телевизор, там иногда мелькает это изображение: спираль в три с половиной оборота и обязательно с такими расстояниями. И эта Модель Вселенной повторяется на Земле. В раковине.

Микромир равен макромиру, что наверху, то и внизу. Они исследовали подобие человека. Это учение о единстве мира и единой материи называется «символический структурализм». И они все придерживались этого учения, считая, что все на свете сотворено Мастером, как некое подобие или единство. И, если это изучать, то человек сможет сотворить все. Постепенно эти знания потерялись в Европе. Леонардо ими еще владел, поэтому очень многое мог сделать, но они рассеялись. С одной стороны неизбежность, с другой большая беда. Потому что все поделилось на геометрию и на не геометрию. На эритроциты и лейкоциты, на ухо-горло-носа и что-то там еще. И все стало рассыпаться. В результате, если у меня заболел нос, то мне лечат именно его и никто не задумывается над тем, что причина может быть в другом. А они говорят: «Давайте, посмотрим в чем там дело». Поэтому очень давно были легендарные врачи, такие как Парацельс.

Материя бесконечна. И поэтому, когда Тонино умирал, он сказал: «Не мучайте меня и не мешайте перейти из одной комнаты в другую». Это есть только переход. И только на основании всех этих понятий может быть создана очень великая культура и я в этом полностью убеждена. И придерживаюсь той точки зрения, что средневековая культура в целом, начиная от моды и до Собора, едина и построена на едином знании, а самое главное на великом почитании мастера. Анонимного. (Аплодисменты)

Лекция № 13 Китай

Конфуцианская и даосская живопись — Поэзия — Книга перемен

Волкова: Сели. Вы там, что-то дискутировали про дракона, расскажите. Мне это так интересно!

Голоса студентов: рассказывают о черном драконе.

Волкова: Я хочу вам сказать следующую вещь: когда китайцы изображают дракона — настоящего, главного, правильного, то они никогда не изображают его в черном цвете. Они делают его красным, потому что он — существо небесное, высшее, принявшее знак или стихию огня. А уже в средние века дракона стали изображать в нескольких вариантах. Преимущественно красного цвета. Он огнедышащий. Он же не мультяшка. Это сложнейшее понятие. Когда они говорят слово «небо», то оно принимает у них несколько другое значение, чем у нас. Мы немножко примитивно понимаем это значение.

У китайцев понятие «откровение — дар небес» не имеет срока давности. Если есть закон Архимеда, то он тоже является откровением. Вы меня поняли? Явление дракона. Поэтому у них есть один элемент в изображении знака дракона — это дракон, который слопал свой хвост или обвил им себя за шею. Это самое распространенное изображение, которое сейчас является международным символом или знаком абсолютной метаморфозы преображения или знаком алхимии. Трансмутации. Это не значит, что мы сидим и смотрим на небо. Это, как некий мистико-магический знак с числом 7. Мы обязательно об этом поговорим в другой раз, а сейчас у нас немного другая тема. Мы еще до Зеркала не дошли.

А теперь будьте очень внимательны — для вас это очень важно. Они говорят: это главный знак Абсолюта, знак единства, единой сути. Если мы говорим «единство» или «единосущность», то имеем ввиду признак внешний или внутренний. Если мы говорим слово «неделимость», то имеем ввиду признак внутренний.

Сегодня, именно сейчас, в этот момент, вы — суть едины и неделимы. И это главная заповедь художника. В Китае, в правилах отношения художника к натуре или к своему искусству было написано: «Этим будь, этим стань, этим не будь никогда». Этот же самый принцип в театре не работает, но в Китае он очень важен для искусства, для живописи, для отношения самих китайцев к творчеству, для отношения Небес к творению. «Пусть в этом будет частица тебя или ты стань частицей этого». Вы должны стать частью того, что вы делаете. Этим стань! Что значит этим стань? И, как этим стать? Что имеется ввиду в интерпретации единства неделимости и неслиянности заповеди, примененной художником от искусства? Это значит Изучи. Прежде чем влить себя туда или то в себя — изучи! В основу элементарного алфавита Багуа — вот этой вот китайской системы понятий о мире, обязательно входило «будь этим-стань-изучи». Изучи то, что ты имеешь в руках. Вы же знаете, как китайцы травку рисуют? Как они рыбок рисуют? Я покажу, иначе зачем вы пришли?