Паола Волкова – Лекции по искусству. Книга 1 (страница 26)

Мы говорим: «Эпоха Возрождения — это зрелое Средневековье, готические соборы, подлинное начало розенкрейцеровского рассвета». На самом деле имеем ввиду, что это был век коллективной безымянной гениальности, потому что соборы анонимны. Они принципиально анонимны. Философски анонимны. Возрождение — это эпоха принципиальной именной индивидуальности. Почему? Потому что это пафос сильной, могучей личности, делающей творение. Поэтому они с такой радостью и резали друг другу глотки без кинжала и мало с кем общались. Это я пришел! Я могу!

17 век высшее время расцвета живописи. Не эпоха Возрождения. Но уже в 17 веке подключен еще один вид деятельности: культурно-художественная литература. Возрождение имеет имена художников и архитекторов. А 17 век выступает литературой и изобразительным искусством и имеет самые громкие имена: Веласкис, Рубенс, Рембрандт, Шекспир, Мольер, Лопе де Вега. Ничего себе литература, театр и живопись! И теперь запомните главное. 17 век — это век формирования национальных государств с национальной государственной политикой и национальным сознанием, выражающим себя в художественных школах. Эпоха Возрождения — это эпоха гуманизма во всех странах. 16 век не имеет еще национальных школ и национальной политики, а 17 век — будьте любезны. Кто в Англии сидит и делает портреты? С елизаветинского времени Голландия поднимается мощно. Россия тоже поднимается. Романовы, Алексей Михайлович, уже пахнет петровской эпохой, князь Голицын со своей идеей переворота. Такое накопление форм в России 17 веке. Какая концентрация в Москве! Испания создает национальную школу. Это начинается с 16 века, но рассвет идет с 17-го. Англичане на первом месте безусловно со своим театром и с такой потрясающей философией. Один Фома Гоббс чего стоит! Я не говорю о какой-нибудь ерунде, как Свифт. И Голландия создает свою школу. Но Рембрандт не голландская школа. Это аномалия. Человек на все времена. И внутри этого времени и гораздо больше всех стоит. Голландская школа — это малые голландцы. В 17 веке нельзя было сказать: «Государство Бельгия со своим политическим стилем». Не было такого государства. Вот Голландия была, да имела такое самосознание, что стала несчастной. Они сгнили внутри себя. Этот рыжий черт Билл — Вильгельм Оранский сделал им такую гадость! Он приучил их к чему-то и сказал: «Это очень хорошо!» И они сказали: «Да, хорошо». Я была в одном голландском доме 3 года назад. У меня мурашки по коже бегали. Я пришла в дом к одному физику — ученику моего мужа. Вошла внутрь, а там картины малых голландцев. Та же медная посуда, те же полы, та же чистота. А ведь он физик мирового класса! и занимается тем же, чем и мой покойный супруг. Сказать страшно чем, язык не поворачивается: «Не турбулентными плазмами» (смех). Мне стыдно, потому что я никогда не могла понять, что это такое, хотя мне не раз объясняли. Итак, и полы у него дома в клеточку, и вечером они с женой в карты играют, пиво пьют. Это что же такое? Это не инсценировка. Когда они выезжают куда-нибудь, то везут с собой все, что им насоветовал тот рыжий. Они сгнившие полностью! Извините за эти слова.

А Бельгия, что осталась под Испанией — это государство, которое имеет свою систему. Это еще почти колония Испании и обслуживает ее. И 17 век имеет в Бельгии свою школу живописи. Один раз в жизни у них был Питер Пауль Рубенс и его школа, и все… Все померли и и на этом все кончилось. Но в отличие от Рембрандта, Рубенс был прямо противоположным человеком и занимался много чем еще. Он обожал заниматься негласной тайной политикой и держать в руках все нити. Представьте, Генрих IV, протестант, женится на Марии Медичи, на католичке и произносит знаменитое: «Париж стоит обедни». И в этот момент Рубенс пишет картины бракосочетания, потому что внедрился туда. Когда вы входите в Лувр, там все эти картины сохранились. И среди них есть такая: ангелы с небес спускаются и держат в руках то ли зеркало, то ли картину. Генрих стоит весь такой стильный, башмак выставил вперед, лента на груди, а ангелы показывают ему такую фламандскую девку. И от ее красоты тот в обмороке.

Генрих IV получает портрет Марии Медичи

Есть еще одна изумительная картина. Мария Медичи сидит на троне и принимает поздравления, а вы смотрите и видите, что у нее тоже огромная ступня с такими больными косточками.

Мария Медичи

Рождение наследника

Она скинула обувь и одной ногой трет другую, поскольку ноги разболелись от долгого стояния. Это каким надо быть стервецом, чтобы написать такую пышную, парадную картину и прилепить в нее такую деталь! Какой надо иметь характер?! Но он таким был. Обязательно в какой-нибудь квартире яд подмешает. Толстая Мария, большая и ногу трет. Но это не он писал, писала его школа. Он сделал из живописи большую индустрию. Ему надо было много политики, много дворцов, много денег, много картин, много торговли, много детей, много женщин. Я его понимаю. Мне тоже это нравится, и он мне нравится. Человек фантастического ума. Не то, что Рембрандт — пил дешевое вино, ел черный хлеб. А у этого красавца жизнь бурлила. Он письма пишет, дела политические решает, ему кто-то в ухо Плутарха и Цезаря читает, чуть не сказала «по телефону говорит», с кем-то переговаривается. Художник замечательный, как личность — хорошо темперированный клавир, такой симфоничный человек. Чем он отличался? Отличался тем, что был очень умным и, если видел в своем ученике проблеск гения, то в школе не держал. А, если ученик был середнячок, то сиди и пиши мои картины. Вот нашим бы школам так. У него было несколько учеников, что и составляло его школу. Их, наверное, трое наберется: Ван Дайк (Дейк), Снайдерс и Бруйвер.

Вот это Ван Дайк. Он очень широко распространен в европейских коллекциях. Вняв всем советам учителя, он стал настоящим живописцем. Вот есть открыватель школы — это Рубенс, а есть блистательные ученики. И вот таким был Ван Дайк. Он был практически портретистом, а Снайдерс писал натюрморты и всякие картины. Он редко писал портреты. И говорит ему Рубенс: «Знаешь, что, есть хорошая страна, замечательная, там никогда не будет живописи. Ее там просто нет, но им она нужна. У них сейчас такая пора, а писать некому». Я немножко вульгарно рассказываю вам правду, но вы можете верить, потому что есть переписка Рубенса. И вот он говорит Ван Дайку: «Эта страна хорошо платить будет, а соскучишься по молоку и сыру — приедешь на месяц. А страна эта называется Англия». И что вы думаете. Он послушал своего учителя и поехал в Англию. И попал в точку! Приемник Якова Стюарта — Карл I Стюарт, сказал: «Конечно нужно, чтобы нас запечатлели». Это тот Карл I, которому потом башку оттяпали, а мушкетеры его спасти хотели. Помните «Мушкетеры, 20 лет спустя»?

А надо сказать, что Ван Дайк писал всех так же, как и себя любимого. А руки у него были фантастической красоты. И, когда англичане увидали их, они даже раздумывать не стали. И он им всем приделывал свои руки. Они так и стоят с его руками.

Автопортрет

Автопортрет

Ван Дайк писал только портреты, хотя, благодаря своему большому таланту и необыкновенной выучке, в школе он умел писать все: и интерьеры, и все, что цветет. Он создал английский аристократический портрет. Сам.

Рубенс ему все рассказал: как писать, что такое хороший вкус, что такое сорочки белоснежные, что такое причесанность, что такое свобода и надменность. У нас же осени не бывает. На этих портретах или бархат каскадом спадает или цветет что-нибудь красивое. Композиции однообразные. Художник не только запечатлел в первоклассных портретах английское общество 17 века. Он писал только их. Он создал английскую аристократию. Поверьте мне. Он им сказал: «Ребята, вы деревенские мужики — ни ступить, ни сказать ничего не можете». Какой он потрясающий портрет двух Стюартов сделал!

Джон и Бернар Стюарты

У них такие вырожденческие длинные бледные лица. Такие ступеньки и на них стоят два племянника: то ли Карла, то ли Якова — Джон и Бернар Стюарты. Длинные ноги в бархатных камзолах с большими воротниками и бельгийскими кружевами, со шпагами. Один так стоит, другой рукой в бедро уткнулся. Уроды полные. Они не всегда были такими и так выглядели, и вели себя по-другому. Я почти не знаю другого примера, чтобы художник, до такой степени, повлиял на стиль жизни, на нравы и на внешний стиль. Англичане в этом смысле особая публика. И пальцы у кого обкусанные, а у кого короткие. Он их одел. Они смотрелись в зеркала и говорили: «Идет!» И с тех пор стали именно такими. И он на портретах им животы подтянул, волосы уложил, руки свои холеные пририсовал и получилась английская аристократия. Он и Карла так писал.

Лошади — слабость аристократов. Многие на фоне лошадей позировали. Тетки все не красивые. Мужики злые, никакие.

Карл I

Карл I на охоте

Художники идут за тем, что дает им материал, как правило. Они выявляют личности. А этот на всех трафарет надел.

Филадельфия и Элизабет

Я читала книгу об английском родословии «Роды аристократические». Все соседи Черчиля, Байрона. Моя душа рыдала от счастья. Пол страны и все настоящие древние правильные роды, имеющие нормандские корни. Не саксов или бритов, как Черчили и Байроны. Они ведут себя правильно от 11 века. Шотландцы, конечно, раньше. Но у англичан есть еще один персонаж, который им спутал все карты. Это король Артур с его круглым столом. У англичан очень сильное кастовое сознание. И Ван Дайк помог их кастовому сознанию придать форму, как они должны теперь выглядеть. О каждом из них можно читать лекцию.