Паола Волкова – Лекции по искусству. Книга 1 (страница 25)

Эта «Шубка» шедевр живописи. К сожалению, он редко писал сам, но это был человек особый, имевший свою школу, учеников, много писавших вместо него. Он подписывал картины.

Это Рембрандт со своей Саския. Такая тайная пирушка. Посмотрите, как мы одеты. Семейная фотография на память. Занавеска красивейшая. А в свидетели он берет нас с вами, приобщая к своей жизни. Это его стиль. Он жил в немоте. Ему не с кем было поговорить, в отличие от Рубенса, который всегда был в центре событий, вел свои дела по всему миру, ездил туда-сюда. А Рембрандт человек тайны, и он живет с этой тайной и всегда смотрит на нас. У него всегда самое главное спрятано. Его идея — это идея времени. Текучего времени. Они пируют. И пируют шикарно, нарядившись вельможами, как на маскарад. Какая на нем шляпа, кудри, камзол. Какая царица сидит у него на коленях. Не случайно один наш абитуриент, когда господин Меньшов, показав эту картинку, спросил: «Кто здесь изображен?» — не моргнув глазом, ответил: «Петр I с Екатериной Великой».

Автопортрет с Саскией на коленях — Рембрандт

Почти угадал. (смех) Нащупал идею правильно, но заблудился немного. Рембрандт нам как бы говорит: «Мы еще минуту назад сидели к вам спинами. Вы просто этого не знали, видимо, смотрели на другие картины. А теперь мы повернулись к вам лицами». И он поднимает свой кубок за нас и хочет, чтобы мы присоединились к ним. Сколько поколений людей прошло мимо этой картины? А ведь он всех приветствует. Какое мистическое проживание во времени. В картине часто кто-то поворачивается, а здесь вас подключают в этот момент эмоциональности. И он говорит: «Выпейте за нас, а мы за вас». И Саския с таки недовольным лицом и он ей говорит: «Ну, улыбнись, не будь такой бякой». И она улыбается, с такой неохотой. Она просто хочет быть только с ним. Мы ей не нужны. А как он ее нарядил! Видимо во все то, что накупил на базаре. Настоящий карнавал! Или тайная пирушка? Нет, это не карнавал, это очень интимный момент. И он каждую минуту предлагает нам быть рядом. Он словно смотрит на нас через зеркало, некий портал и просто проживает сейчас эту жизнь.

Заболоцкий написал о портрете Струйской:

Ты помнишь, как из тьмы былого,

Едва одетая в атлас.

С портрета Рокотова снова,

Смотрела Струйская на нас.

Александра Струйская

Запомните. это высветленная секунда на границе двух абсолютных тайн тьмы. Тьмой былого и будущего. Это одна минута. Вдруг зажжется свет на границе двух абсолютных тайн, которые мы называем время.

Я должна сказать, что, конечно, это человек с расширенным сознанием, но не хочу, чтобы он меня писал. Мало ли, что он там увидит. Бог его знает (смех).

Искусство и деньги — это большой вопрос. Меня когда-то очень поразило, что большевики берегли картины многих именных авторов. А ведь, чтобы хранить их требуются очень большие деньги. Нужна определенная температура, недоступность и прочее. Вот и Голландия этим поражает. Хранит Рембрандта, но не любит. Почему? А он стоит дорого. Кандинский в одной из своих работ написал, что «Рембрандт был первым абстрактным живописцем». Что он имел в виду, когда употребил словосочетание «абстрактный живописец»? Одно — цвет не соответствует предмету изображения. Он абстрактен и этот цвет живет сам по себе. Он использует цвет как живопись, как средство, как язык для передачи этого вне временного, вне предметного, вне действенного состояния. (Аплодисменты).

Лекция № 9. Рембрандт — Рубенс — Ван Дайк — 17 век в живописи — Ришелье — русский классицизм — Петр Первый и этика России

Волкова: А где остальные? Или больше никого нет? Нет, нам надо выяснить отношения по-крупному. Вот это что? Вы скоро закончите учебу и меня больше не будет. Знаете, как вы плакать будете, что меня больше нет?

Студенты: Мы самые любящие.

Волкова: Ребята, вы ненормальные. Это вам нужно. Не мне. Я вам список подготовлю книг на всю жизнь — самых главных, которые нужны. Я вам сделаю передачу перед Новым Годом про розенкрейцеров. Это очень интересно, к тому же, поскольку я написала статью ко второму тому Пятигорского, а у него книга «Вспомнишь ли ты темного человека?» посвящена как раз им и, конечно, такую крамольную историю я не могу не прочитать. Сколько у нас осталось занятий?

Студенты: Два-три.

Волкова: Давайте честно посмотрим друг на друга. Наверняка, 29-го никто не придет, все расползутся, кто-куда. Я-то приду. Я никуда не уезжаю. Я сегодня прочитаю то, что хочу, а всякую предновогоднюю чепуху под Новый Год. Там розенкрейцеры и прочие будут. Значит, скажите, вам про Рембрандта понравилось?

Студенты: Да!

Волкова: Вот запомните, его надо смотреть так, как я вам рассказывала. Не улыбайтесь. Я не фанатичка имени меня. Был знаменитый скрипач Сколярский. Он в Одессе руководил школой, и все мировые скрипачи были его учениками. Он всегда говорил о себя так: «Это все школа имени менЕ». Она и сейчас есть, но гениев, почему-то не производит. Что я хочу сказать: вот существует художественная школа, но, иногда, в ней бывает так, что, что-то в нее затесывается. Это не обязательно, но что-то попадает. Вот так в голландскую школу попал Рембрандт. Это ведь наслаждение смотреть на их маленькие, уютные, чистые холсты, дающие информацию о стабильности, сытой, чисто-накрахмаленной жизни. Вкусная еда, изумительные предметы, даже, если это метла. Они надували бычьи пузыри, мазали их медом и подвешивали на потолок. И туда заползали мухи, а затем они его выворачивали, мыли и снова вешали. И изумительно все, прекрасно. Они создали образ своей страны и мира. Сколько он соответствовал тому, что было в реальности? Не больше и не меньше, как образы мира, созданные другими художниками, потому что художники создают оптимальный облик своего мира и, конечно, Рембрандт просто родился таким «уродом». Гении же все уроды — они другие. Лично мне такие единицы доказывают то, что мы знаем о себе совсем не то. Вот ваш Хлебников совсем не такой. Все тихо-тихо, а потом вам — раз! и Конфуций, переводящий часы мирового времени. Надо вещи называть своими именами. Когда нет таких людей жизнь сгнивает. Они не очень комфортабельны для других, лишь иногда, но они очень нужны. Иначе жизнь остановится. Конечно, жить хочется в мире картинок малых голландцев, а не в картинах Рембрандта, но что поделаешь. Что у них всех общего? Я не могу на это ответить. Думаю, что эти люди рождаются с замыслом бога о человеке. И такой замысел был всегда.

Замечательный художник, кинорежиссер Николаш Форман сделал фильм о Моцарте. Я хочу напомнить вам об этом. Он сделал фильм о двух замечательных композиторах — Моцарте и Сальери. Только Моцарт воплотил замысел бога о человеке, а Сальери недовоплотился и закончил свою жизнь в сумасшедшем доме. Моцарту было тяжело и плохо, потому что гениальные люди очень несчастны, очень трагичны, а в них вложено намного больше, что могут переварить другие. И они трещат по швам, и не могут справиться со всем этим. Моцарт музыку не сочинял, он не успевал ее записывать. И Сальери у Пушкина говорит про него:

«Как некий Херувим он несколько занес к нам песен райских».

Понимаете? И Рембрандт такой же. С расширенным сознанием, помнящий то, что нам помнить не дано. Он помнил то, где он появился в этот мир. Поэтому в его картинах много непонятных людей. Та же девчонка с петухом в «Ночном дозоре». Кто она такая? Чего бежит? Или в «Блудном сыне», кто те люди? У него свой язык для выражения и он создает новые формы. Рембрандт не мог писать на том языке, как малые голландцы и, конечно, ему важна тема человечности. Настоящей человечности, высокой. Это тема очень серьезная, она высокой гуманности и глубины.

Он пишет лица, о которых никто ничего не знал и знать не мог, а если знали и встречали, то это были нищие евреи с базара. А когда Рембрандт видел этих нищих, он вспоминал свой первый приход в мир и видел в них библейских пророков. Никакого национального или этнического отношения не было. Он был художником и видел, как художник. Это из-за Зеркалья памяти и пропамяти. Идут, идут и наступают на нас, на мгновенье. Мы на черте прошлого и будущего. Из века в век, люди живут наделенные одними страстями. Они просто меняют эпохи и одежды. Остается лишь внимание и еще одно, о чем он пишет в своем автопортрете. Он стоит в одежде, лишенной любого обозначения. Он всегда апеллирует к нам. Он стоит с лопухом на голове и смотрит на нас. У него была школа и он любил учить, но что такое ученики Рембрандта? Они такую путаницу внесли! Он же ничему не мог их научить. Приходишь в музей, а там написано Рембрандт. Ты смотришь, а это не он. Тебя разыгрывают. И музеи это тоже знают. У них великолепные специалисты. Только эти картинки стоят один рубль, а его подлинники миллионы. Сорокина как-то заявила Пиотровскому: «А вот Паола Дмитриевна сказала, что у вас…» и он тут же: «Передай ей, чтобы она на порог не появлялась!» (смех). Мы год назад смотрели с ним «Мефистофель» Сокурова и сидели рядом, и он все время на меня косился. Я говорю: «Зачем, Сорокиной такие вещи говорите? Просто мы с вами разные. Давайте, любить друг друга, у нас разные задачи в жизни: ваша молчать, моя говорить».

Что может быть более, чем услышать от Рембрандта о грехе и милосердии? Достоевский сказал: «С этим человек предстанет на Страшном Суде: со своими грехами и с большой потребностью к милосердию». Только, когда Достоевский говорил эти слова, он говорил о Сервантесе. Они были современниками.