Паола Барбато – Башня из слоновой кости (страница 2)

Спустившись с лестницы, она открыла журнал со схемой Башни. Сектор F, седьмой уровень, третий ряд, угловая коробка. Там не могло быть ничего действительно важного – она позаботилась о том, чтобы в самых уязвимых местах, у окон, плинтусов или потолков, хранились только вещи, которыми можно было пожертвовать. И в самом деле, в модуле F/35 лежал набор эмалированных кружек, принадлежавших ее матери, столовые приборы с красными пластиковыми ручками, зеленые льняные салфетки, кулинарная книга на русском языке, серебряная сахарница и карточки для рассадки гостей с изображением петухов и кур. На мгновение она погрузилась в воспоминания детства, когда не могла выбрать, кто красивее – белая курица или пестрый петух с переливающимися перьями. Закрыв журнал, она убрала его на третью полку книжного шкафа и снова поднялась на стремянку. Рукояткой швабры она вытянула полотенце, которое четверть часа назад затолкала в угол потолка, когда заметила, что там начали собираться капли. Полотенце не промокло, но стало влажным. Она заменила его на сухое, опять подтолкнув длинной рукояткой швабры. Пора решать, что делать. Возможны только три варианта.

Первый – подождать и посмотреть, не прекратится ли течь сама собой. Почему бы и нет? Дело не обязательно в поломке труб, может, проблема временная. Возможно, кто-то забрался на крышу соседнего дома, сдвинул черепицу и случайно открыл путь воде, скопившейся после недавних дождей. Ручеек побежал по крыше, просочился в трещину в стене, не добравшись до внешнего водостока. И попал на ее потолок. Сложно, но вполне правдоподобно.

Второй – позвонить управляющему домом. Ей не запрещали связываться с ним напрямую, но Валерия не раз намекала, что такие вопросы лучше решать с ее помощью, ведь она единственная навещала Мару. Значит, придется звонить Валерии, та поговорит с управляющим, а он, конечно, захочет войти в квартиру, чтобы все проверить. Такое уже случалось: однажды, когда Башня еще не была полностью достроена, ей пришлось впустить его, чтобы познакомиться, да и, если бы понадобилось что-то ремонтировать, с рабочими договаривался бы он.

Третий вариант вынуждал ее направиться прямо к источнику проблемы: выйти из квартиры, подняться по лестнице и позвонить в дверь этажом выше. В этом доме было всего четыре квартиры, плюс кое-какие помещения на первом этаже, которые раньше служили складами или офисами, а теперь в них устроили кладовые или чуланы для жильцов. Из четырех квартир постоянно заселена была только ее, на первом этаже. Квартира напротив принадлежала какой-то компании, в ней сотрудники ненадолго останавливались четыре-пять раз в год. Мара всегда знала, когда ожидаются гости, потому что за два дня до их прибытия появлялась бригада уборщиц. На втором этаже, над квартирой для сотрудников, снимала жилье пожилая пара, но два года назад они съехали, и Мара не знала куда. Она видела их на лестнице всего пару раз, но изучила все их привычки, сидя за рабочим столом и подглядывая через три отверстия в шторе. С тех пор как они уехали, там никто не появлялся. Оставалась только квартира прямо над ее собственной. Она долго пустовала, но прошлой весной ее занял мужчина лет шестидесяти, который приезжал примерно раз в две недели. Судя по всему, это было его городское пристанище: он приезжал на несколько дней и снова пропадал. Через нижнее отверстие в занавеске Мара наблюдала, как он идет к подъезду от проезжей части. Всегда элегантно одетый, в шляпе, с аккуратно подстриженными седыми усами, даже вечером в темных очках, всегда явно довольный собой. Он немного отличался от живших по соседству, но, возможно, не случайно выбрал этот тихий район. Он не из тех, кто приходит знакомиться с соседями, и Мара это ценила. Возле кнопки звонка не было таблички с именем жильца, а сам жилец не доставлял Маре ни малейшего беспокойства – до сегодняшнего дня. Вода вполне могла протечь из его квартиры, ведь он вернулся только вчера. Эта версия затмила остальные. Конечно, придется открыть дверь, подняться по лестнице, постучать, встретиться с соседом, представиться, заговорить. И в перечне этих действий было как минимум четыре, которые Маре совсем не хотелось совершать. Она посмотрела на полотенце под потолком и ясно услышала, как капля стукнула по ткани. Представила, каким тоном ответит ей Валерия, которая сейчас, должно быть, разъезжает по городу и наверняка не обрадуется ее просьбе. Мара взглянула на дверь. Потом снова на потолок в углу. Опять на дверь. Застегнула молнию худи до самого подбородка и пошла за ключами.

Она никогда не могла похвастаться математическим складом ума, или по крайней мере ей так казалось. В старших классах, когда она начала изучать немецкий, учительница назвала структуру этого языка «математической», как у латыни. Именно этим она объясняла трудности в его освоении, несмотря на то, что с детства свободно говорила на гораздо более сложном языке – русском. Спустя двадцать один год после окончания школы и три года с тех пор, как ее поместили в «Структуру», ей пришлось снова столкнуться с математикой, хотя и в иной форме: с головоломками. В распоряжении пациентов оказалось множество журналов, но большинство были заполнены лишь в самых простых разделах: соедини точки, закрась области, найди спрятанные предметы. Сложные же задания во всех выпусках оставались нетронутыми. Она, всегда неплохо решавшая ребусы и кроссворды, поначалу даже не могла понять принципы этих игр. Но ей нужно было занять время и ум, поэтому она взялась за них всерьез, с терпением и упорством – теми же качествами, с которыми в юности училась, убежденная, что других талантов у нее нет. Именно тогда, заставляя разум развиваться в непривычном направлении, она начала выстраивать концепцию Башни. До ее возвращения к обычной жизни было еще далеко, но она знала, что однажды ей придется иметь дело среди прочего с «воспоминаниями». Так она их называла, не находя подходящего определения. Вещи? Предметы? Наследие? Все, что она накопила за прежнюю жизнь, вместе с тем, что осталось от нажитого ее родителями, ожидало ее на складе. Она прекрасно понимала, что самое простое – все выбросить. Или подарить, поручить кому-то распорядиться, попросить просто избавиться. Понадобились бы несколько согласований, оценки, разрешения, вмешалась бы бюрократия, но в целом это было возможно. И все же она даже не помыслила о таком. Не тогда, не так скоро. На деньги, которые ей завещал отец, она могла позволить себе и другие варианты. После смерти матери Лука нанял нотариуса, который оказался очень доброжелательным: он приехал к ней в «Структуру» и дал подписать бумаги в кабинете Молодой Психиатрини. Недвижимости она не унаследовала – мать все продала, но вещи из дома, где та умерла, перешли ей и должны были отправиться на склад, под ответственность Луки. Среди прочего нотариус упомянул об «инвентаризации». Его ассистентка, по его словам, прекрасно с этим справлялась и была готова помочь, если понадобится. Тогда она отказалась. Смерть матери все еще казалась ей чем-то абстрактным. Она не видела ее после того, как все произошло, а завещание гласило: никаких похорон; кремация и передача праха кому угодно, только не ей. Она размышляла над этим в течение нескольких месяцев, решая сложные головоломки и загадки, которые теперь давались ей легче. В конце концов она раздобыла визитную карточку ассистентки нотариуса и, получив разрешение, связалась с ней, чтобы спросить, не согласится ли та провести инвентаризацию всех вещей, которые Лука запер на складе. Женщина запросила сумму, показавшуюся ей смехотворной, а через две недели приехала с тремя толстыми бухгалтерскими книгами в руках.

– Я решила разделить предметы на три категории, – объяснила она с улыбкой. – В первой – ваши личные вещи, происхождение которых точно известно. Во второй – вещи ваших родителей, отдельно, насколько это было возможно. В третьей – сомнительное.

– Мне принадлежит… нечто сомнительное? – спросила она.

– Возможно, и нет, – улыбнулась женщина. – Но, на мой взгляд, вышло так, и, чтобы не ошибиться…

Они пожали друг другу руки, счет был оплачен через банк, оформили еще бумаги, подсыпали еще песка в шестеренки бюрократии. Она не сразу открыла полученные реестры. Помощница нотариуса проделала огромную работу, даже разбила список на подкатегории, обозначив их буквами алфавита. Она прочитала все, уделив особое внимание реестру «сомнительного». И поняла, что не готова встретиться ни с одним из этих воспоминаний. Но и избавиться от них не могла. Она пришла к выводу, что будет достаточно просто владеть ими, не видя. Превратить эти реестры в нечто осязаемое, в своего рода физический каталог. Все детективные романы матери – в одном месте. Все полотенца из старого дома – в другом. Фоторамки, часы, нижнее белье, DVD-диски, медицинские справки, шарфы в комплекте с шапками, нож для разделки кур, ветряные колокольчики… Она взяла бумагу и ручку и принялась за расчеты, представляя планировку гипотетической квартиры. В итоге она определила идеальный размер базовых модулей, которые, если поставить рядом или друг на друга, могли бы образовать стену воспоминаний: пятьдесят на сорок и на тридцать с половиной сантиметров. Коробка. Точнее, белые картонные ящики, которые можно расставить горизонтально или вертикально. В каждый можно сложить воспоминания одной категории, снаружи пометить буквой и кратко описать содержимое. И запечатать. А дальше… что делать дальше, она пока не знала. Заполнив пару дополнительных формуляров, она заказала сотню таких ящиков и снова связалась с ассистенткой нотариуса, спросив, согласится ли та рассортировать ее воспоминания и запечатать их в коробки. Женщина забрала реестры и через несколько дней сообщила, что ста модулей недостаточно.