Пак Соён – Новый мир (страница 13)
Его слова также всего лишь то, что я сама придумала. В момент, когда я подумала об этом, видение исчезает, и я возвращаюсь в реальность.
– Чего ты медлишь? Времени почти не осталось! – торопит меня мужчина с синими бровями. Он выглядит очень раздраженным. – Скорее возьми своего брата за руку!
Боль от сопротивления его приказу ослабевает, но тело все еще мне не подчиняется. Я не могу даже пальцем пошевелить, не то что наброситься на него.
Его лицо искажается.
– Ты что, приходишь в себя?
Он смотрит на меня, не понимая, смотрю ли я на него или на сотворенную им иллюзию.
– Так и знал, что без проблем не обойдется, – бормочет он себе под нос и, не отводя от меня глаз, тянется к чашке.
Чтобы обмануть его, мне нужно сделать вид, что я все еще вижу иллюзию. Нужно что-нибудь сказать, чтобы он поверил. Но после исчезновения Онги горло сдавило, и я не могу произнести ни слова.
– Ладно, нужно, наверное, чтобы ты выпила еще глоток, – говорит он и медленно тянется к чашке. В это же время другой рукой он приподнимает мне веко, чтобы проверить мое состояние. – Пусть даже и потребуется чуть больше времени, чтобы разбудить тебя.
Нет, я не могу потерять эти воспоминания.
Вспоминая слова Ли Бонхве, я повторяю про себя раз за разом, смешивая правду с ложью: «Я тоже хочу взять тебя за руку. Носить на себе эту тяжелую ношу для меня слишком тяжело».
И вот снова начинает появляться черный дым.
– Чон Онги…
Он протягивает мне, левше, левую руку, будто хочет сжать мою ладонь в знак приветствия.
– Возьми меня за руку.
Как только передо мной появляется видение, я понимаю, что снова могу двигаться.
Что было сил я бросаюсь сквозь иллюзию к мужчине с синими бровями и хватаю его кулон. Он, удивившись, отшатывается, цепочка рвется, а я падаю на пол. Прежде чем крышка кулона закрывается, он тянется к часам и кричит:
– Память обернется болью!
Тиканье кулона замирает, и тишина эхом разносится по комнате. Я лежу на полу, тяжело дыша.
– Память обернется болью… Что это значит? – Я сжимаю кулон в руке, – Отвечай!
Мой крик ослаб, и мужчина с синими бровями усмехается. Комнату наполняет едкий запах гнили. Я поздно понимаю, что этот запах исходит от него. В следующий миг сознание мутнеет, и я слышу его последние слова:
– Глупая… В конце концов ты заплатишь цену…
Я просыпаюсь, вздрагивая от страха. Под липкой от пота рукой лежит мягкая подушка дивана-ракушки.
– О, ты проснулась?
Рядом со мной стоит Фрэн, переодетый в голубую рубашку с короткими рукавами и белые шорты. Он смотрит на меня с беспокойством в глазах. Чин Чинсо сидит перед зеркалом, украшенным жемчугом, – она тоже уже успела сменить наряд невесты на удобное повседневное платье.
– Чобам, вам, наверное, придется поехать с нами. Остальные гости уже уехали.
У меня болит голова и заложены уши – я будто только что вынырнула из воды.
– Уже все закончилось?
Фрэн отвечает с тревогой в голосе:
– Уже? Чобам, ты проспала здесь несколько часов. Мы подумали, что ты сильно устала, поэтому решили дать тебе время отдохнуть, но потом не могли разбудить.
Чин Чинсо, собрав волосы в пучок, удивленно спрашивает:
– И вы смогли так легко найти комнату невесты?
Я вскакиваю и оглядываюсь по сторонам.
– А тот мужчина тоже уехал?
– Какой мужчина?
– Мужчина с синими бровями! Кто он? Сказал, что он хороший друг невесты.
Чин Чинсо удивленно смотрит на Фрэна, будто задает ему немой вопрос: «О чем это она?» Он также выглядит озадаченным.
Я в замешательстве спрашиваю:
– Среди друзей невесты не было мужчины с синими бровями?
Фрэн качает головой:
– Тебе приснился кошмар?
Неужели мужчина с синими бровями был просто частью кошмара?
Я вспоминаю, как он заставлял меня отказаться от воспоминаний о зеркальном лифте и подземной электростанции, тут же ощущаю запах протухшей рыбы, и сердце больно сжимается, так, что трудно дышать.
В украшенном жемчугом зеркале отражается мое бледное лицо.
– Зер…
Я пытаюсь произнести слово «зеркало», но тут же возникает болезненное чувство, будто в горле ползают насекомые. Сначала их мало, но чем дольше я думаю о зеркальном лифте, тем больше их становится: они заползают все глубже в горло. Эта ужасная боль запирает мои мысли и слова.
Чин Чинсо подбегает и вовремя ловит меня, падающую на пол. Меня выворачивает наизнанку, и я пачкаю ее небесно-голубое платье, которое она наверняка долго выбирала, готовясь к своему первому дню медового месяца.
– Пожалуйста, простите меня, – бормочу я, чувствуя вину за то, что заняла комнату невесты более чем на четыре часа и испортила платье, которое купил для нее Фрэн.
– Чинсо, я так виновата перед вами.
Чин Чинсо гладит Мансэ, высунувшего голову из окна лимузина, и улыбается.
– Чобам, давай перейдем на «ты». Можешь звать меня просто Чин.
Так зовут ее друзья и зрители. Даже ее сериал называется – «Чин и Мансэ».
– Благодаря тебе я снова надела свадебное платье. Жалко было бы запрятать его в шкаф сразу после банкета.
Мансэ лижет ее руку.
– Правда же, Мансэ? Тебе тоже было бы жаль?
Она берет его лапу и говорит, имитируя то, как мог бы ответить Мансэ:
– Да, мне, конечно, очень нравится, когда мама носит красивые платья. А то обычно она ходит в одном и том же.
Ее голос так подходит к облику Мансэ, что я не могу сдержать улыбку.
Лимузин едет по круговой развязке, где находится индикатор катастрофы, и поворачивает к моему дому. Вдруг Мансэ яростно лает, глядя назад.
– Что такое?
Даже водитель замедляет ход и смотрит в зеркало заднего вида.
– Термометр…