Ож ги Бесофф – Сказки на ночь (страница 9)

– Не просто мучных, – ОН многозначительно поднял бровь синхронно вместе с указательным пальцем, – а именно хлеба, причем только свежего. В идеале, чтобы он был еще горячий. Кроме вашего учреждения такой можно купить только в магазине при элеваторе – да и все, пожалуй.

– Поэтому вы так любите к нам приходить? – улыбнулся сначала Сергей Васильевич, но тут же резко осадил сам себя, – извините, некорректная шутка была с моей стороны.

– Все нормально, не переживайте, – ОН благодушно махнул рукой, – я действительно люблю ваш хлеб, но буду только рад, если приходить к вам придется редко, насколько это возможно. Вот такое вот, оказывается, противоречие.

– Ну, что ж, пойдемте во двор, – офицер приглашающим жестом указал на дверь, которая вела на внутреннюю территорию.

Солнце еще не стояло в зените, и внутренний двор был разделен идеально ровной линией, которая отделяла тень от залитого золотым светом пространства. На солнечной стороне, в импровизированной беседке сидели и курили несколько хозработников из числа осужденных по легким статьям на малые сроки. В очередной раз ОН оценил практику пенитенциарной системы, когда тем, кто оступился перед законом в первый раз и по мелочи, предлагалось отбытие наказания при следственном изоляторе на административных работах без отправки на зону.

При звуках открываемой двери осужденные молниеносно вскочили и сдернули свои кепи с обритых голов. Сергей Васильевич махнул им – мол, сидите-сидите… Те с облегчением вернули свои пятые точки на грубо обструганные и выкрашенные в темный цвет скамейки и с наслаждением продолжили пускать клубы табачного дыма в весенний прогретый воздух.

Двое двинулись через двор в сторону пекарни. ОН всегда знал, что это неминуемо случится, каждый раз готовился, но все равно сегодня, впрочем, как и во все предыдущие разы вздрогнул от надрывного собачьего лая. Овчарки на крыше, разбрызгивая хлопья пены и слюны, взорвали воздух акустическим ударом в добрых 100 децибел. Многоголосый звериный, полный ненависти, хор прогнул барабанные перепонки. Закрытый со всех сторон высокими стенами двор только усиливал акустику. В очередной раз ОН с трудом удержался, чтобы не закрыть уши ладонями.

В свое время кто-то, явно, умный придумал, как правильно натаскивать служебных тюремных псов. И, ведь, действительно, как научить собаку системе «свой/чужой»? По каким параметрам – ведь все такие разные? Все гениальное, как говорится, просто – зверей натаскивали на… людей в гражданской одежде. Служебный пес знает лишь два типа двуногих: в форме – свои, в гражданке – чужие. Все. Все просто.

ОН был в костюме. Как всегда. И, как всегда, становился объектом мотивированной животной агрессии, основанной на условных, специально воспитанных, рефлексах. Бессознательно, ОН чуть ускорил шаг, чтобы быстрее добраться до внутренней пекарни, сквозь закрытую дверь которой пробивались сводящие с ума хлебные ароматы. Какие фуа-гра? Какие устрицы? Какая икра? Что может быть вкуснее краюшки горячего свежайшего хлеба?! Сожмешь ее пальцами до хруста корочки, оторвешь неровный кусочек и – сразу в рот. Блаженство. Истинное блаженство. Не надо ни масла, ни колбасы ни любой другой добавки – они только испортят изначальный первозданный непередаваемый вкус запеченного теста. Отломил и в рот – жевать, жевать, жевать, закатывая от наслаждения глаза.

Жаль, что надо торопиться. ОН вложил в рот последний кусочек мякиша – свежий и еще горячий, тот таял на языке как сливочное масло, обволакивая вкусовые рецепторы непередаваемыми пшеничными нотами с легким кисловатым оттенком дрожжей. Надо возвращаться.

– Кофе, надеюсь, угостите? – ОН повернулся к сопровождающему офицеру. Этот напиток был его многолетней страстью – горячий, ароматный, обязательно черный и без грамма сахара, который только портил вкус, с его искушенной точки зрения.

– А то!! – бодро ответил Сергей Васильевич, – Санычу на днях подарили большую банку «Нескафе Голд» – амброзия, а не напиток.

Замнач тоже был охоч до кофе. Это все знали, и стандартным презентом для него в то переходное для страны время 90-х была банка молотого кофе и пачка рафинада. Две ложки кофе с горкой и четыре кубика сахара на стакан кипятка – вот его классический рецепт. В особые случаи напиток обогащался щедрой порцией коньяка. Но только не на службе и при наличии подходящего алкоголя.

Они пересекли внутренний двор в обратном направлении. Псы на крыше, находясь при исполнении, честно отработали свой хлеб и проводили парочку заливистым многоголосым лаем.

Путь до кабинета начальника тюрьмы был, традиционно, небыстрым. Все переходы были разделены надежными решетками, и каждый раз требовалось время на то, чтобы коридорный идентифицировал их и открыл дверь ключом. Пропустив внутрь, он тут же, по инструкции, закрывал проход и провожал их до следующей двери в конце перехода, передавая следующему коридорному в его зоне ответственности. И все повторялось. Так, под металлический лязг открытия и закрытия дверей, они добрались, наконец, до кабинета начальника.

Чуть полноватый от сидячей работы, бледный от постоянного пребывания в полутемном помещении, еще не старый – лет 40, моложавый в чистой и аккуратно подогнанной форме майора Владимир Александрович поднялся из-за своего массивного стола, чтобы встретить гостей.

Карие глаза на открытом лице, цепкий, но прямой взгляд, крепкое рукопожатие. Легкая озабоченность сквозила в его фигуре – все таки, ОН приходит только по особым не самым приятным поводам, а тут еще и прокурорская проверка. Как честный служака, он был спокоен за свое хозяйство, ну или почти спокоен – нет ничего идеального, нельзя все учесть, убрать все недочеты. Но, в целом, он знал, что вверенное ему учреждение было образцово-показательным и на хорошем счету у областного начальства. Да, его анус периодически подвергался силе трения со стороны вышестоящего начальства, но, скорее, так – для проформы, чтобы жизнь медом не казалась. Но проверка – есть проверка, а заместитель прокурора был тоже мужиком серьезным, правильным, еще из той старой когорты идейных служителей закона. Когда в стране еще была идея. Может, и не совсем правильная, но она была. А как говорил еще Менделеев: «Лучше придерживаться ложной гипотезы, чем вообще никакой».

Хозяин кабинета занял свое место, вновь пришедшие расселись по обе стороны от приставного стола. Столешницу венчала огромная подставка с письменными принадлежностями, украшенная гербом, флагом и какими-то затейливыми завитушками. Работа местных Левшей и Кулибиных из числа осужденных. Каждый свой приход ОН внимательно изучал подставку – очень уж необычной и бросающейся в глаза она была.

– Кстати, – начальник перехватил ЕГО взгляд, – у меня тут мастера заканчивают шахматы ручной работы. Обещают резные фигурки ростовые: белые будут русскими дружинниками, а черные – тевтонскими рыцарями. Помню, вы шахматы, как спорт, очень уважаете…

– Ох, да, спасибо, что помните, – ОН благодарно кивнул головой, – да только я – простой любитель, да еще и консерватор к тому же. У нас сохранились еще от прадеда, который был до Революции директором гимназии, шахматы с нижегородской ярмарки, расписанные под хохлому. Сейчас такого не встретишь. Только ими и играю, другие не приемлю. Привычка. – Последнее слово ОН зачем-то произнес на дореволюционный манер и это прозвучало как «привычка-с…».

– Понимаю, – кивнул Владимир Александрович, – мое дело предложить, как говорится.

ОН оставил за скобками свое отношение к подобным предметам. Всегда, всю свою жизнь ОН искренне верил в хорошие и плохие вещи. Точнее, в их энергетику – как и кто их зарядил – вот, что было важно. Неправильная вещь могла принести беды и горе, другая же – счастье и радость. Не зря раньше в русском воинстве при проводах на войну было принято, чтобы близкие дарили новобранцам крестики, вышитые вручную платки и рубахи, намоленные заряженные добрым словом иконки. Все равно гибли, да – на войне без этого никак. Но ведь и спасали такие обереги – зачастую, вопреки всему – и такое тоже было. Да.

Так и здесь, не бездушная конвейерная заводская, а вручную сделанная вещь имела свой индивидуальный заряд, впитанный вместе с потом рук мастера и его психическим состоянием. Испытывал ли он ненависть ко всему миру или, наоборот, умиротворение и покой от понимания того, что старая порочная жизнь кардинально изменилась. Как узнать? Что он вложил в свое творение? А ведь потом эту вещь ты принесешь в свой дом…

Впрочем, ОН, как никто другой, знал, как узнать. Но, в том-то и дело, что никто другой кроме него это сделать, скорее всего, и не мог. По определенного рода причинам. А может…?

– Кстати, – ОН обратился к начальнику, – вы сказали, что заканчивают шахматы. Это один или несколько мастеров?

– Двое, двое трудятся – усмехнулся Сергей Васильевич, сидящий по другую сторону приставного стола, – сначала один взялся, а второй, прям, ужом влез ему помогать. Разделили между собой фронт работы, так сказать – один взялся за белые, а другой вырезает черные фигуры. Но пока они все светлые цвета дерева – уже на финальном этапе черные будут обжигать.

– Может, моя просьба покажется странной, – начал ОН, – а можно попросить принести мне посмотреть по одному образцу? Любые абсолютно фигурки и… доску.