Ож ги Бесофф – Сказки на ночь (страница 10)

– Иванов! – гаркнул поставленным голосом замнач, открыв дверь в коридор.

Послышался торопливый топот ног, обутых в тяжелые берцы.

– Здесь, товарищ капитан! – ОН прямо почувствовал, как через стену кабинета дежурный вскидывает ладонь к козырьку и выпучивает глаза, визуально обозначая готовность исполнить приказ вышестоящего руководства.

Когда в коридоре стих топор ботинок посыльного, ОН перевел взгляд на плакат над головой начальника тюрьмы, который его всегда забавлял:

«Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство» (Петр I).

– Нда, золотые слова, – в очередной раз подумал ОН, – каков поп – таков и приход. Впрочем, к хозяину кабинета это не относилось – тот просто любил самые разные высказывания и изречения. Причем, не всегда понятные и простые. Другим его любимым плакатом в кабинете был – «Тюрьма есть ремесло окаянное». При этом, как ОН ни спрашивал – никто из сотрудников не понимал значения термина «окаянный» в той средневековой трактовке. Ну да, ладно – висит и висит.

– Что? – Майор вскинул брови, почувствовав невысказанный вопрос.

– Это, кофейку бы, – чуть замялся ОН, никогда не любил ничего просить, но ЕГО организм, лишенный кофеина вот уже на протяжении пары часов, начинал возмущаться и «громко» требовать очередную дозу. Кофеман – что поделать. Не самая плохая зависимость, как бы – говорят, что кофе является хорошим антиоксидантом. Хотя, нынче после слома Союза многое что начали говорить, и зачастую, лишнее. Без разбора.

– Точно! – вспомнил хозяин кабинета и протянул руку к чайнику, стоявшему на тумбочке у стола. – Вам черный, как всегда? Есть свежайшая, только что с консервного комбината, сгущеночка, а?

– Не-не, спасибо, – ОН выставил вперед обе ладони ограничительным движением, – только кофе и только черный, спасибо. Полстакана и две ложки без горки.

– Угу, помню, – кивнул начальник.

Стук в дверь практически слился со звуком открывания – это ж надо так уметь – постучать и открыть одновременно – навык, однако. На пороге стоял вытянувшийся в струнку дежурный. Про таких говорят – лом в заднице.

– Товарищ майор, разрешите…

– Отставить, – Владимир Александрович махнул рукой, – принес? Давай.

Сотрудник подошел неуставным шагом и аккуратно поставил на столешницу две фигурки: в одной, прямо, читался виденный как-то в Третьяковской галерее образ Александра Невского, опирающегося двумя руками на меч. Вторая представляла из себя конного тевтонского рыцаря с копьем наперевес в характерном и знакомом по фильмам глухом шлеме, похожем на перевернутое ведро, но с рогами. Визуально, все было сделано очень мастерски – каждая деталь вырезана идеально четко, включая мельчайшие чешуйки брони русского и складки на плаще тевтонца.

ОН внимательно рассмотрел обе фигурки. Не прикасаясь. Только смотрел. Затем, положил руки на стол и опустил на них свою голову, чтобы оба рыцаря оказались на уровне глаз. Точеные. По-своему, красивые. Они были одного цвета – натурального дерева.

– Осина, – сказал капитан, и, перехватив вопросительный взгляд, пояснил, – материал, говорю, осина. Хотели, конечно, липу европейскую или орех – но это не для нашей местности. Про красное дерево, вообще, молчу. Самое простое – сосна и осина. Ее и взяли.

– Ясно.

ОН помолчал. Увидел, что майор посматривает на настенные еще советские массивные часы, и решил чуть ускорить общение:

– Для кого шахматы? В подарок хорошему человеку или… так?

Офицеры переглянулись.

– Такая вещь – эксклюзивная, богатая в переносном смысле, – пожал плечами Сергей Васильевич, – в подарок только значимому, правильному человеку… вот вам хотели…

– Сожгите их, – резко сказал ОН. Сказал хлестко, как выстрелил. Так это и прозвучало в кабинете.

– ???, – офицеры снова переглянулись в полнейшем недоумении, – сделать, чтобы потом ими печку топить… ну, мягко, говоря, нелогично…

– Сожгите их, – резко оборвал ОН, – они принесут беду тому, кому достанутся. Не трогайте, не берите, не владейте. Сожгите!

ОН взял стакан с кофе, рука невольно дрогнула, ложечка тонко и жалобно звякнула о стеклянную стенку. Справился с эмоциями, отхлебнул коричневую ароматную жидкость. Чуть полегчало. Внутри. Снаружи ОН оставался бесстрастным и спокойным. Как всегда. Понял, что надо пояснить – как говорится, сказал «а», говори и «б».

– Вот этот, – он ткнул указательным пальцем на европейского воина, – в принципе, безвреден, почти нейтрален. Человек, который его делал, очень раскаивается в своих делах, клянет свою глупость и переживает, как жить дальше. В нем нет зла, но и добра он не несет: депрессия, отчаяние, самобичевание… Это не направлено на других – винит только себя. Именно, поэтому – почти нейтрален. Запутавшийся в своей жизни, сбитый с толку 20-летний пацан… Второй же… матерый… даже не знаю – какое существительно подобрать. В общем, его душа черна. Полностью. Без изъянов. Без малейшего светлого пятнышка. Ненависть – его кредо.

– Кредо? – переспросил замнач.

– Кредо – на латыни, верую, – пояснил ОН и продолжил, – все зло, накопленное за свою долгую жизнь, он вложил в эту фигурку. Старый, обозленный на весь мир человек, с душёнкой под завязку наполненной ненавистью. До краев. В нем уже нет места ничему другому, светлому, хорошему… и времени нет – он стар, повторю. Жизнь проходит. Прошла. Никаких шансов. Остается только месть. Сожгите их. Сожгите или… подарите врагу, если пожелаете.

– Кхм, – капитан прочистил горло, – тут вы верно угадали: один молокосос, а второй – чахоточная развалина…

– Я не угадываю, я вижу, чувствую, – поправил ОН.

– Ну, все понимаю, – продолжил офицер, – но как, каким образом, что…, – он пожал плечами, – как вы можете это чувствовать?

– Вы же, даже зачастую не прикасаясь, ощущаете, что холодное – это холодное, а горячее – это горячее. Для вас это очевидно, просто и очень понятно,– вздохнул ОН и пояснил дальше, – так и я понимаю хорошее или плохое, но чаще всего, предметы нейтральны. Чтобы чувствовать, надо знать, самому пройти все грани, шагнуть за неведомое, ощутить дыхание смерти и пропустить через себя всю гамму эмоций тех людей, кто безмерно счастлив и тех, кто испытывает ужас, глядя на тебя из могильной бездны. Никто из живых не познал всю палитру эмоций. Никто не видел голую, полностью раздетую, будто разложенную на столе прозектора человеческую душу. Без фальши, лукавства, пафоса и обмана. Никто. Кроме одного – меня. Палача.

***

Двадцать минут спустя, вооружившись потрескавшимся чайником и щедро отсыпанной в маленькую баночку порцией растворимого кофе, ОН уже работал в отдельном, специально выделенном для НЕГО, кабинете.

На край стола, под правую руку ОН аккуратно выложил блокнот с обложкой из прошлого, на которой был изображен улыбающийся Юрий Гагарин в шлеме с гордой надписью «СССР» на фоне взлетающей ракеты. Рядом положил несколько идеально наточенных карандашей. ЕМУ нравился их шестигранный профиль с острыми краями – такая форма обеспечивала железных хват. А ОН любил все основательное. Идеальное. Никаких компромиссов.

Лампу с тусклой желтой лампочкой он подвинул на левый край стола, чуть повернул плафон, чтобы не слепил глаза. Проверил, обозначил руками – все удобно: лампа слева, письменные принадлежности справа. Дело лежало посередине. Можно приступать.

Дело. Дело человека, чей жизненный путь ему предстоит прервать. Казнить. ОН аккуратно кончиками пальцев потрогал потрепанную картонную папку. ОН не знал пока ни имени, ни состава преступления, никаких подробностей. Ничего. Полное отсутствие любых деталей – terra incognita. С переворачиванием обложки открывался Ящик Пандоры. Сознание было открыто и настроено на прием информации. Привычное безмятежное состояние, которое начнет меняться уже через несколько минут, как только ОН будет читать первые строки уголовного дела. От папки исходила привычная неподъемная тяжесть содеянного – как будто она была сделана из свинца. Странное сравнение, но именно оно всегда приходило ему в голову. Еще в школе на уроках химии при изучении таблицы Менделеева учительница подловила его вопросом с подвохом – сможет ли он поднять или хотя бы оторвать от пола ведро расплавленного свинца. Что мог ответить простой пацан? Летом у бабушки таскал же ведра с водой для полива? – таскал. Ну и ведро свинца уж как-нибудь, ну хотя бы двумя руками да поднимет, поди. Каково было его удивление, что из-за своей беспрецедентно высокой плотности расплавленный свинец объемом 10 литров будет весить примерно 113 кг… Золото, как оказалось в процессе изучения химии, еще тяжелее.

Папка, казалось, была сделана из свинца. Кровь, ужас, отчаяние, жестокость, горе – все сложилось в свинцовую тяжесть содеянного и распределилось по многослойному пирогу многостраничного фолианта. Пошагово. Структурно. С протоколом осмотра места происшествия, с отвратительными по содержанию черно-белыми фотографиями, допросами, экспертизами, обвинительным заключением и решением суда. ЕМУ предстояло прочитать все. Не просто прочитать – прожить все, прочувствовать каждую деталь. Предсмертный хрип жертвы, увидеть ужас и обреченность в ее глазах. Садизм в глазах убийцы. Отчаяние и боль родственников. Все. Абсолютно все. ОН должен изучить все материалы и быть уверенным, без малейшего сомнения, в виновности осужденного. Чтобы перерезать нить жизни другого – ОН должен быть уверен в абсолютной бескомпромиссной правоте приговора. Иначе никак.