Ож ги Бесофф – Коллекционер: Лот#1 Игры (страница 15)

В общем, тут же хлынула юшка. Кровь залила весь лед. Он упал. Нас тут же растащили судьи (ага, сука, где вы были раньше?). Мне выписали 4 минуты штрафа. А «таф-гаю»… А ему – ничего, никакого штрафа. Судьи местные были. Игроки противника, кстати, нормально все восприняли. В принципе, видели, что он первый на меня кинулся. Деревенские, вообще, достаточно спокойные и адекватные парни, как правило. Один только уебок, мелкий такой, плюгавенький, подъехал на сбрасывании и прошипел в ухо: «Пиздец тебе! Не уедешь отсюда!»

Вот же сука. Глянул я на него – и так он мне отчима напомнил, что…

Несмотря на юный возраст в 15 лет, я весил целых 72 килограмма – только сухие тренированные мышцы, практически без жира. В общем, в тот вечер вернулся я домой, зашел в комнату, поднял одной рукой из кресла, на удивление, трезвого отчима и со всей дури пробил ему прямо в нос… Дебют, кароч, два удара за один день – два сломанных носа. Как-то так.

Матушка потом весь вечер отмывала пол и мебель от его крови. Зато этот еблан сразу все понял. Власть сменилась. Нет, я его не бил больше, не мстил за все прошлые годы. Зачем? Какой прок? Прошлое уже не изменить. Зато вел он себя потом тише воды и ниже плинтуса. Если и выпивал, то почти незаметно. Мать упросила его не выгонять – привыкла она к нему… Не одной же старость встречать? Ну, да ладно, думаю. Ее выбор – ей с этим жить.

***

Стук. Стучит кто-то. Что это? А, да это вратарь команды противника херачит клюшкой по льду, давай сигнал своим игрокам, которые увлеклись атакой, что через считанные секунды на льду появится удаленный игрок. Грамотно, чё.

Рев прокатился по стадиону, когда игроки противника все же «проспали» появление пятого игрока из штрафного бокса. Точный пас кого-то из защитников – и штрафник, подхватив шайбу в средней зоне, устремляется к воротам соперника на всех парах – только искры из-под коньков. Выход один на один и…

На трибунах начинается какая-то вакханалия – несколько тысяч человек бешено орали, надрывая голосовые связки и размахивая своими шарфами с такой силой, как будто готовились запустить пращу в сторону соперника.

Гоооооол!!!! Гооооооол!

Как, оказывается, мало нужно всем этим людям для счастья. Просто гол от любимой команды. В меньшинстве. Отбились и сами забили. Всего-то. Какой-то гол. А впереди еще два периода – 40 минут чистого игрового времени, если обойдется без овертайма. И не факт, что выиграют. Но они уже счастливы. Carpe Diem. Мужики трясли друг друга за джерси, как копилки, с такой силой, словно хотели вытрясти всю мелочь. Дети размахивали мороженками, умазывая все вокруг сладкой тягучей массой. Женщины умилялись и фотографировали весь этот шабаш на свои смартфоны, чтобы уже через секунду наработанными многолетней практикой движениями пальцев выложить все в соцсети с «креативными» однотипными комментариями, типа: «Гол!», «Мы забили!», «ЦСКА – вперед!»…

Как я завидовал им всем. Ах, да, точно, а я разве не говорил – в тот день играли ЦСКА? Да, они, красно-синие… Команда мечты. Моей мечты.

***

Да, тут, пожалуй, я покривил душой, говоря, что никогда не был фанатом хоккея. Был. Был и еще каким. Недолго, но был. В 80-е годы круче ЦСКА не было никого. Да простят меня болельщики других команд. Хотя… можете не прощать – мне уже все равно. Сейчас – все равно. Столько лет прошло, а до сих пор помню «Великую Пятерку» «Красной машины» – Фетисов, Касатонов, Ларионов, Макаров и Крутов. Легенды на все времена. Глыбы. Больше всех мне нравился «номер два» – Слава Фетисов. Плакаты тогда было сложно достать, по крайней мере, в нашем провинциальном городе. Я ходил в детскую библиотеку в читальный зал, заказывал спортивные журналы и украдкой вырезал ножницами своих любимцев, чтобы потом радостно прибежать домой и наклеить на свободное место в своей комнатушке. За пару лет картинок стало так много, что я уже забыл, какого цвета обои в комнате были изначально.

Я тоже играл под вторым номером. Отрастил себе шевелюру, как у Славы, на которую с трудом мог натянуть шлем. Старался копировать его манеру игры. Были успехи и неплохие. Пацаны говорили, что после школы можно поехать поступать в Челябинск в какой-нибудь техникум и попробовать пробиться в местный «Трактор», хотя бы на скамейку запасных. Говорили, у меня есть талант. Был, точнее.

В тот день я забыл дома «ракушку». Что такое «ракушка» спросите вы? Отвечу – мы ее называли «намудник» – так понятнее стало? Нет? В общем, это защита для паха в виде накладки-ракушки, которая вставлялась в своеобразные трусы-стринги.

Вот ее-то я и забыл. Ну и хер с ней – что, без нее никак что ли? И, вот ведь странно, раньше никогда между ног не прилетало. А тут, как в замедленной съемке увидел щелчок игрока и шайбу, летящую мне прямо в промежность. Вы представляете, что с яйцами может сделать летящий на скорости несколько десятков километров в час резиновый брусок весом 170 граммов? Тогда впервые я познал настоящую боль.

Я лежал на льду, а вокруг меня весело катались и ржали мои «товарищи». Тренировка продолжалась. Им было весело. Слезы без остановки катились из глаз и топили лед под моей щекой. Говорить я не мог. Внизу живота полыхал пожар, как будто кто-то выжигал там все раскаленной газовой горелкой. Встать я смог только минут через 30, но только для того, чтобы на карачках выползти из хоккейной «коробки». Стянул шорты и напихал в трусы снег. Внутри все было красно-синим. На ноги встать не получалось.

В больничке пришлось провести сколько-то дней. Меня никто не навестил – ни родственники, ни партнеры по команде. Первым было некогда – отчим, на радостях моего отсутствия, ударился в очередной загул со всеми вытекающими, а вторые – … Вторым было просто похеру до меня. Большой тяжелый многотонный болт, положенный на себя – вот все, что я чувствовал в плане поддержки. Помню, домой из больницы я вернулся в пятницу вечером. В хоккей не вернулся.

В школу как-то пришел мой бывший тренер – на той злополучной тренировке он отсутствовал – просто велел разбиться на две команды и играть до посинения, и ушел по своим делам. Но посинел только я. Точнее, у меня. Пытался меня уговорить вернуться. Говорил, что талант. Говорил, что есть завязки в Челябинске, и после окончания сезона попросит нужных людей, чтобы меня посмотрели в «Тракторе». Говорил, что умею «срисовывать» рисунок игры, предвосхищать действия нападающих. Говорил… Да, много, что еще говорил. Наверное, он был прав. Наверное, нельзя было бросать, не попробовав развить талант в мастерство. Наверное… Наверное… Я тогда этого не понял. Гордо сказал ему, что окончательно решил завязать с хоккеем. Ведь у меня была вторая страсть – театр. Театр, где если тебе и будут смеяться в искаженное от боли лицо, то только по сценарию. Так я думал тогда. Искренне верил.

А хоккей… С хоккеем, как обрезало. Умерла, так умерла. Дома сорвал все плакаты, чтобы не напоминали об этом спорте. Под ними проявились обои темно-зеленого цвета в рельефный ромбик.

***

Резкий гудок заставил вздрогнуть. Прозвучала сирена, сигнализирующая об окончании первого непростого для команды-хозяев периода. Толпы болельщиков, заслышав сигнал, повинуясь сформированному условному как у собаки Павлова инстинкту, ломанулись в фойе. Кто – в туалет, кто – за кофе, кто – поесть. Но, в основном, и туда, и туда, и туда.

Нужный мне человек продолжал сидеть на трибуне вип-сектора, выставив вперед руки с пустым стаканчиком и облокотив их о перила, за которыми начинался 214-й сектор для простых смертных. Крутясь, как волчок, в людском потоке, двинулся на 18-й ряд поближе к нему. Твою ж мать… Какая-то мамаша поймала меня за лучик и заставила фотографироваться со своими чадами. Давай, давай быстрее!

Человек в вип-секторе посмотрел на часы и сделал попытку встать. Нет! Нет! Не уходи! Подожди, мужик, подожди! Я сейчас… Сейчас… Мамаша, когда же закончатся ваши дети? Сколько их у вас? Трое? И муж еще? Тоже со мной фотографироваться? Твою ж… сука… Женщина! Если бы ты знала, как я… тебе завидую. Как же я завидую тебе, незнакомая мне женщина, если бы ты только это знала и если бы я мог тебе это сказать… Что же ты такая счастливая-то, а???

Так, все, всё! Я полетел! Звездочка полетела дальше! Все, пока! Мужик! Мужик, стой, мля, не уходи! Щас… щас…

В два прыжка я буквально доскочил до 18-го ряда и повис на перилах, чуть не выплюнув в вип-сектор свои легкие, положив стрелку внутреннего тахометра в красную зону. Давление скакануло так, что глаза практически выпали, но их удержало сетчатое забрало моей долбанной ростовой куклы.

– Виктор Федорович! Виктор Федорович!

Удивительно, но мужик меня услышал, повернулся на звук и с удивлением уставился на «Звездочку».

– Виктор Федорович, это я… Йорик.

Он прищурился, просканировал куклу и нашел сеточку на уровне глаз.

– Аааа… Йорик, бедный Йорик!

***

Я очень, очень, просто безумно хотел сыграть Родиона Раскольникова. Проникновенный, безумно сложный образ. Карающая длань и запоздалое раскаяние. Душа, мятущаяся в поисках вечных ответов. Нигилизм и вера. Как это… Как это по-русски.

Я мечтал, как рано или поздно, но все равно под свет софитов выйду на перекресток, поцелую землю и скажу «Я – убийца!» А зрители в зале, пораженные глубиной человеческих переживаний и душевных мук, встанут в конце спектакля и устроят непрекращающиеся овации. Почему-то мне виделось, что все будет происходить молча, без слов. Увиденное будет многократно превышать банальное «браво». Восторг можно будет выразить только аплодисментами, непрекращающимися аплодисментами. И слова будут не нужны. Они встанут. Встанут все, в едином порыве – со слезами на глазах, с учащенным дыханием, и будут с нечеловеческой силой бить в ладоши. Осанна. Осанна а капелла. Все-все. Все!