Остромир Дан – Сурбикон (страница 3)
Алексей не слышал этого вопроса. Он видел только сюжет. Свой шанс. Свой триумф. Историю, которая спасет его от чистки и, возможно, вернет ему уважение в глазах Марии.
Он не знал, что это начало не сценария, а его собственного путешествия в самое сердце Истории. Путешествия, из которого можно вернуться, заплатив самым дорогим – собой.
История начиналась… прямо сейчас.
Вагон метро был набит битком и как назло, ехал с какой-то раздражающей, утробной медлительностью. Алексей вцепился в поручень, чувствуя, как его со всех сторон сжимает чужая жизнь: в затылок дышит студент в наушниках, по спине упирается сумка с продуктами, в нос бьет густой коктейль из запахов – пота, дешевого парфюма, металлической пыли и влажной одежды. Это был тот самый специфический дух метро, который въедается в легкие и напоминает, что ты всего лишь винтик в гигантском, вечно спешащем механизме.
Все вокруг куда-то неслись. Уставшие женщины лихорадочно листали ленту в телефонах, мужчины с каменными лицами смотрели в одну точку, перемалывая в утренних размышлениях свои проблемы. А он ехал против течения. Не на работу, не по делу, а за призраком. За сюжетом.
Мысли метались, как перепуганные птицы в клетке. «А вдруг его нет дома? Вдруг он переехал? Умер? А вдруг этот адрес – ошибка, и я просто потрачу день, а потом Мара…» Он заставил себя замолчать внутреннего паникера. Нет, он все проверил. В старой базе данных жилищного кооператива значилось: Сурбин Аркадий Игнатьевич, дом 10/2 по улице Остоженка.
Остоженка. Это звучало обнадеживающе. Не какая-нибудь спальная окраина, а старый, полный истории центр. Дорогое, отреставрированное лицо Москвы, за которым наверняка прячутся тихие, не тронутые ремонтом дворы-колодцы. Именно там, по его представлениям, и должен был доживать свой век забытый гений.
Вагон с грохотом вынырнул из тоннеля на станцию, и Алексей, извинившись, начал пробиваться к выходу, чувствуя, как от каждого потерянного мгновения его шансы встретиться с профессором тают. Ему нужно было успеть. Успеть всё.
Алексей проскочил в арку как раз перед тем, как тяжелая чугунная калитка с глухим лязгом захлопнулась. И он остановился, завороженный.
Шумная Остоженка с ее дорогими бутиками и пробками осталась где-то за спиной, за толщей кирпичной стены. Здесь царила иная реальность. Тихий, уютный двор-колодец, словно сошедший со страниц старой московской повести. По краям высились добротные, еще дореволюционные дома с облупившейся штукатуркой, обнажающей кирпич, и замысловатой лепниной над окнами. Воздух пах не выхлопами, а влажной пылью, тенью от старых лип и чем-то неуловимо домашним – может быть, щами из открытой форточки.
Глазам нужно было время, чтобы привыкнуть к этому внезапному прыжку во времени. Пятна ржавчины на водосточных трубах, покосившиеся фонари, уже давно не светившие, занавески за стеклами с советским рисунком. Даже воздух здесь казался гуще и неподвижнее.
И лишь аккуратно припаркованные у стены современные иномарки, словно яйца инопланетных существ, холодно поблескивали на солнце, напоминая, что машина времени все-таки сломалась. Они были единственным диссонансом, резкой врезкой настоящего в эту пожелтевшую фотографию.
Алексей глубоко вздохнул, ощущая, как тревожная спешка медленно отпускает его. Он был на месте. Осталось сделать последний шаг.
Дверь с номером 66 молчала. Лёша нажал на звонок еще раз, прислушиваясь уже не к тишине, а к собственному нарастающему разочарованию. Ни шагов, ни скрипа двери. Лишь отдаленный гул города, доносившийся через окно на лестничной клетке.
Он уже достал блокнот, чтобы написать записку, как его кожу вдруг защекотало странное, навязчивое ощущение – чувство пристального взгляда. Лёша медленно обернулся.
В глазке соседней двери, под номером 65, был темный кружок. Но на долю секунды ему показалось, что с той стороны мелькнул отсвет – будто кто-то только что отошел от глазка. Он не просто почувствовал, он
Сердце екнуло. Мысль уйти, сделать вид, что ничего не произошло, была сильной. Но что, если этот сосед что-то знает? Идея показалась ему отчаянной и единственно верной.
Собравшись с духом, он решительно шагнул к двери №65 и постучал костяшками пальцев – негромко, но твердо.
Прошло несколько томительных секунд. Он уже приготовился стучать снова, когда внутри щелкнул замок. Дверь приоткрылась нешироко, на цепочке, и в щели показалось лицо пожилой женщины. Лицо было испещрено морщинами, как старинная карта, а маленькие, пронзительные глаза смотрели на него с немым вопросом и скрытым подозрением.
– Вам чего, молодой человек? – голос у нее был хриплый, от курения или от возраста.
– Здравствуйте, – Лёша постарался выглядеть максимально безобидно. – Я ищу Аркадия Игнатьевича, соседа вашего. Не подскажете, он дома? Или, может, вы его не видели сегодня?
Глаза женщины сузились. Она молча изучала его через щель, взвешивая каждую деталь.
– Сурбин? – наконец произнесла она, и в её голосе прозвучала какая-то странная нота. – Его нет дома. Уже давно. Он в «Психиатрической клинике №1» лет пятнадцать как. За квартирой присматривает его племянница, она тут не живет, квартиру вроде как периодически сдают. А сам Аркадий Игнатьевич тут и не жил почти, редко появлялся. Он на даче своей жил, там и работал всегда. В Кратово, если не ошибаюсь, участок был по Сосновой улице.
Она сделала паузу, и её взгляд, острый и изучающий, снова прошелся по Лёше.
– А вы кто будете? И что ему нужно-то, если он там, куда сам уже никого не примет?
Лёша почувствовал, как под этим взглядом его версия о «документальном фильме» кажется хлипкой, как карточный домик. Но отступать было некуда.
– Алексей, – представился он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Я киносценарист. Хотел бы снять… ну, не совсем документальное кино, скорее художественный фильм, основанный на его работе. Собираю материалы, биографические данные. Его теории… они очень вдохновляют.
Женщина фыркнула, и скрипучий звук превратился в короткий, сухой кашель.
– Теории… – она произнесла это слово с такой нескрываемой иронией, что Лёше стало жарко. – Ну, раз вдохновляют… – Она бросила взгляд вдоль темного коридора за своей спиной, словно проверяя, нет ли там лишних ушей. – Только вам туда, в Кратово.. – она не договорила, лишь покачала головой, и в её глазах мелькнуло нечто, похожее на предостережение. – Ладно, идите уж.
И, не прощаясь, она захлопнула дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в этом коротком, но отрезвляющем диалоге.
Лёша стоял в тишине подъезда, ощущая, как планы его рушатся и тут же перестраиваются. Клиника. Дача в Кратово. Племянница. Новые ниточки. Но таинственности и тревоги вокруг фигуры профессора стало только больше.
Алексей вышел из подъезда на залитую солнцем Остоженку, но уют старого двора уже сменился внутренней бурей. В голове метались два варианта:
Психиатрическая клиника. Версия соседки звучала жутковато, но правдоподобно. «Лет пятнадцать как» – идеально совпадало с периодом, когда Сурбин пропал из научного поля. Это был прямой, хоть и пугающий путь. Узнать состояние профессора, поговорить с врачами… если, конечно, ему позволят.
Дача в Кратово. Место, где он
Логика перевесила. Клиника была конкретной точкой. Пусть и горькой. Пусть и неприятной. Нужно было начинать с фактов.
Решение было принято:ехать в клинику.
Он достал телефон и быстрым движением пальцев проверил достоверность слов соседки. Да, Психиатрическая клиническая больница № 1 им. Н.А. Алексеева (знаменитая «Канатчикова дача») действительно находилась на другом конце Москвы, на улице Потешной. Историческое, почти мифическое место, окутанное мрачными легендами. Мысль о том, что Сурбин, теоретик, бравший штурмом время, закончил свои дни там, вызывала леденящий душу трепет.
Это была не просто поездка через весь город. Это было путешествие на край реальности гения. И Алексей, сжимая в кармане телефон с сохраненным адресом, направился к метро, чувствуя, как азарт охотника за сюжетом смешивается с щемящим предчувствием чего-то трагического и необратимого.
Алексей поймал себя на том, что заносит руку, чтобы вызвать такси, но резко передумал. Нет, только не это. Ему нужна была эта дорога, эта пауза, чтобы собраться с мыслями и – он с неохотой признал это – оправдать себя в ее глазах.
Он спустился в метро, нашел относительно свободный угол в вагоне и, пока поезд с грохотом несся сквозь темноту тоннеля, набрал сообщение.
Лёша: «Мар, добрый день. Нашел кое-что. Квартира Сурбина на Остоженке оказалась пустой, но побеседовал с соседкой. Выяснил важное: профессор последние 15 лет находится в Психиатрической больнице №1 им. Алексеева («Канатчикова дача»). Еду туда сейчас. Попробую выяснить, можно ли с ним увидеться или поговорить с лечащим врачом. Это та самая человеческая драма, которую мы искали».
Он перечитал сообщение, вычеркнул пару излишне эмоциональных слов и отправил. Теперь это было не просто оправдание, а отчет. Дело. Он не бездельничал, он проводил расследование.