Остромир Дан – Сурбикон (страница 4)

Путь через Москву занял больше часа. Он вышел на станции «Шаболовская», и еще двадцать минут провел в душной маршрутке, петляющей по непарадным улицам. Окружающая действительность медленно менялась: на смену блестящему центру пришли типовые панельки, промзоны, а затем и обшарпанные, но прочные сталинки. Воздух стал другим – менее суетным, но более тяжелым.

И вот он стоял перед ним. Комплекс зданий ПКБ №1.

Это не было похоже на кадры из триллеров. Не было мрачных замков с решетками. Перед ним располагался обширный, почти парковый ансамбль из краснокирпичных и желтых корпусов, многие из которых явно помнили еще дореволюционные времена. Высокие деревья, клумбы, скамейки. Но в этой кажущейся идиллии сквозила невыразимая тоска.

Забор был невысоким, но основательным. Сквозь узор чугунной решетки виднелись длинные, словно бесконечные, коридоры-переходы между корпусами. Окна – некоторые с решетками, некоторые без – смотрели на мир тусклым, равнодушным стеклом. В воздухе витала тишина, но не умиротворяющая, а гнетущая, изредка нарушаемая отдаленным криком или гулким шагом по асфальту. Пахло стерильной чистотой, хлоркой и подвальной сыростью – запах учреждения, живущего по своим, никому не ведомым законам.

Алексей замер у входа, ощущая, как по спине пробегает холодок. Это было не просто место. Это была ловушка для разума, последний приют для тех, чье сознание не выдержало столкновения с реальностью или… с чем-то иным. И где-то здесь, за одним из этих окон, доживал свой век человек, когда-то дерзнувший постичь природу времени.

Он сделал глубокий вдох, пахнущий хлоркой, и шагнул вперед, к проходной. Охотник за сюжетом приближался к сердцу тайны.

На стойке администратора в старом, пропахшем антисептиком и капустой холле, сидела тучная женщина в белом халате и с невозмутимым видом поглощала чай из граненого стакана, заедая его бутербродом с колбасой. Картина была настолько мирной и обыденной, что казалось кощунством ее нарушать.

– Здравствуйте, приятного аппетита, – вежливо начал Алексей, стараясь звучать как можно менее подозрительно.

Женщина медленно подняла на него глаза, пережевывая, и кивнула, принимая дань уважения к ее трапезе.

– Сурбин Аркадий Игнатьевич у вас находится? – продолжил Лёша. – Как его можно навестить?

Женщина с неохотой отложила бутерброд, обтерла пальцы салфеткой и потянулась к толстой, засаленной тетради, похожей на вахтенный журнал.

– Сурбин… – пробормотала она, скользя пальцем по пожелтевшим страницам. – Так, Сурбин… А, вот. Да, находится. Сейчас у него прогулка, в закрытом дворе 4-го корпуса.

Она уставилась на Алексея своими маленькими, внимательными глазами.

– А вы кто ему? Посетители записываются. Родственники?

Сердце Лёши дрогнуло. Мысль о том, чтобы назваться журналистом, умерла, едва родившись. Здесь, в этом месте, правда была валютой бесполезной. Нужна была легенда. Простая и неуязвимая.

– Внук я ему, – выдохнул он, стараясь вложить в голос сыновью почтительность. – Из другого региона приехал, очень давно не виделись. Хотел навестить деда.

Женщина изучала его еще несколько секунд, и он почувствовал, как по спине пробегает холодок. Ее взгляд, казалось, видел все: его нервные пальцы, чуть дрогнувшие губы, неуверенность в глазах.

– Внук… – протянула она наконец, и в ее голосе послышалась едва уловимая насмешка, будто она слышала эту ложь тысячу раз. Но правила, видимо, допускали такую возможность. – Ладно. Четвертый корпус, через этот двор, налево. Двор закрытый, но вас проводят. Только предупреждаю, – она снова взяла в руки бутерброд, ставя точку в разговоре, – Аркадий Игнатьевич… он никого не узнает. Давно уже. Так что не обнадеживайтесь.

«Никого не узнает». Эти слова прозвучали для Алексея как похоронный звон по его надеждам на сенсационное интервью. Но дорога назад была отрезана. Он кивнул и направился в указанную сторону, чувствуя, как с каждым шагом атмосфера этого места сжимается вокруг него, становясь все плотнее и безвоздушнее.

Лёша вышел в закрытый двор, и его охватило ощущение, что он попал в ловушку времени. Такие заведения не меняются столетиями. Возможно, фасады и подштукатурят для галочки, но внутри – вечные обшарпанные стены цвета унылой охры, потрескавшийся кафель и тот специфический запах, невыводимую смесь хлорки, вареной каши и чего-то немножко сладковатого, лекарственного.

Здесь царила неестественная, давящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев на чахлых деревьях и отдаленным городским гулом. В углу, прислонившись к стене, стояли двое санитаров в белых халатах и безразлично наблюдали за происходящим, их позы выражали профессиональную, выцветшую от времени скуку.

Алексей подошел к одному из них.

– Простите, Сурбин Аркадий Игнатьевич?

Санитар молча, почти лениво, кивнул в сторону скамейки в самом углу двора, под раскидистым старым кленом.

Лёша замер, всматриваясь.

На скамейке, прямо под лучами летнего солнца, сидел седой худой старичок. Он был облачен в больничную пижаму и стеганый халат, казавшийся на нем бесконечно огромным, будто одеяние на высохшем скелете. Его поза была безвольной, расслабленной, руки с длинными, тонкими пальцами лежали на коленях ладонями вверх, словно он что-то ждал или что-то уже отпустил.

Но лицо… Лицо было лицом мыслителя. Изможденное, с восковой, почти прозрачной кожей, через которую проступал причудливый рельеф костей и вен. Высокий, величественный лоб, испещренный глубокими морщинами, словно исписанный формулами. Прямой, гордый нос. И глаза… Они были открыты и смотрели куда-то в пространство перед собой, но не видели ни двора, ни деревьев, ни Алексея. Они были огромными, цвета мутного янтаря, и светились изнутри каким-то странным, неземным спокойствием. В них не было ни безумия, ни тоски. Была лишь бездонная, всепонимающая пустота.

Это был не просто старик. Это был потухший вулкан. Былой гений, чей разум либо сгорел дотла в пламени собственных идей, либо ушел так далеко, что обратной дороги для него уже не существовало.

Алексей медленно, почти на цыпочках, приблизился к скамейке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он смотрел на живую разгадку своей тайны, которая, казалось, была куда страшнее и величественнее любого его вымысла.

– Аркадий Игнатьевич, добрый день, меня зовут Але… – начал Лёша, присаживаясь на край скамейки.

– Что, уже обед? – старик резко повернул к нему голову. Мутные глаза на мгновение оживились суетливым, детским интересом. Морщинистое лицо прояснилось, выражая единственную понятную ему сейчас потребность.

Лёша почувствовал, как почва уходит из-под ног.

– Нет… Меня зовут Алексей. Я хотел поговорить с вами о ваших трудах. О теориях…

Сурбин замер, словно пытаясь просеять эти слова через сито своего сознания. Но сито было дырявым. Интерес в его глазах погас, сменившись обидой и капризным разочарованием, какое бывает у больных детей. Губы его задрожали.

– Значит, не обед… – прошептал он с непереносимой тоской и отвернулся, уставившись в пространство. Его фигура снова сгорбилась, уходя в себя. Все симптомы его заболевания были на лицо.

Глубокая амнезия. Профессор не только не помнил своих работ – он не мог удержать в голове даже имя собеседника дольше двух секунд.

Дезориентация. Он существовал в узком временном промежутке «здесь и сейчас», где главными ориентирами были базовые потребности: еда, сон, прогулка.

Эмоциональная лабильность. Его настроение менялось мгновенно и по детскому неустойчивому принципу: от оживления до обиды и полного безразличия за один миг.

Отсутствие контакта. Попытки Лёши установить диалог разбивались о глухую стену. Сурбин не отвечал на вопросы, не поддерживал беседу. Он либо реагировал на простейшие стимулы («обед»), либо уходил в себя.

Алексей опустился на скамейку рядом, охваченный чувством полнейшей беспомощности. Он смотрел на этого человека – на эту пустую оболочку, в которой когда-то бушевала вселенная гениальных идей. Все его планы рухнули в одно мгновение. Как можно взять интервью у того, у кого нет прошлого? Как можно понять теорию того, кто не помнит собственного имени?

Отчаяние начало медленно подниматься в горле, горьким комом. Он проделал такой путь, нашел живого Сурбина, но тот оказался мертвее, чем любая архивная запись. Он сидел рядом с величайшей загадкой, которая навсегда утратила ответ. Что ему теперь делать?

Алексей с горечью вздохнул и поднялся со скамейки. Пустота, в которую он смотрел последние несколько минут, казалась заразной. Он чувствовал, как его собственные надежды тают, растворяясь в безразличном спокойствии этого места.

– Ладно, придется принять все как есть, – пробормотал он, больше для себя, отряхивая ладони о брюки. – Или подстроиться под течение.

Он уже сделал шаг, чтобы уйти, почувствовав всю бессмысленность своей затеи, как вдруг худые, холодные пальцы с неожиданной силой впились в его запястье.

Алексей вздрогнул и обернулся. Сурбин смотрел на него. Впервые за весь разговор его мутные глаза были сфокусированы. В них не было безумия – лишь щемящая, человеческая тревога.

– Вы не знаете… Елена приедет сегодня? – прошептал старик, и его голос, обычно безжизненный, дрожал от смутного ожидания.

В голове у Алексея щелкнуло. Елена. Племянница. Та самая, о которой говорила соседка на Остоженке. Та, что присматривает за квартирой.