Остромир Дан – Сурбикон (страница 2)

Он задумался. Глубоко и тяжело. Не о чистоте кадров и не о новом сценарии. Он задумался о том, что теряет последний якорь. И что ему делать, чтобы его удержать. Нужен был результат. Не просто сценарий. Нужен был прорыв. Отчаянный, гениальный ход.

Вечер быстро растворился в сумерках, окрашивая небо в сиреневые тона. Их разговор, освободившись от рабочего напряжения, тек легко и непринужденно. Они смеялись над абсурдными замечаниями режиссера, вспоминали курьезные случаи со съемок, и Лёша, глядя на ее улыбку, на мгновение забыл о пустом листе и грозящей чистке. В эти минуты она казалась не грозной Марой, а просто Марией – умной, ироничной и удивительно живой.

Он проводил ее до «Чистых прудов». У входа в метро, под сводами, наполненными гулом и ритмичной музыкой уличных музыкантов, они остановились.

– Спасибо за компанию, Лёш, – сказала она, поправляя сумку на плече. – И… подумай над тем, что я сказала. Ладно?

– Обязательно, – кивнул он, стараясь, чтобы в его голосе не дрогнуло ничего, кроме уверенности. – Удачи завтра.

Она улыбнулась ему на прощание – быстрой, светлой улыбкой – и растворилась в потоке людей, уходящем в нутро станции.

Он постоял еще с минуту, глядя в пустоту, где только что была она, а потом разблокировал ближайший электросамокат. Легкий толчок ногой – и он поплыл по вечерней Москве, оставляя позади шумный бульвар.

Его студия находилась в паре кварталов, в старом доме с толстыми стенами и высокими потолками. Путь был недолог, но вечерний воздух и остаточное тепло асфальта располагали к блужданию мыслей.

Он катился по тихим переулкам, и в голове его, как заевшая пластинка, крутилась одна мысль: любовь. Что это? Великое чувство или просто химическая реакция, обман мозга, заставляющий видеть в другом человеке источник несуществующего счастья? Он наблюдал за парами на скамейках, за руками, сплетенными в замок, за взглядами, полными немого понимания. Ему было странно и немного завидно.

Его собственный опыт говорил, что любовь – это проект, обреченный на провал. Как тот брак его родителей: два разных чертежа, пытающихся описать одно здание. В итоге – трещины, перекосы и тихий развал. Он сам всегда боялся этой стройки. Боялся, что не сможет быть тем надежным архитектором, что его собственные фундаменты слишком шатки.

А что он чувствовал к Маре? Это была не та спокойная, уверенная привязанность, о которой пишут в книгах. Это было что-то другое. Острое, тревожное, похожее на творческий голод. Она была для него и музой, и строгим редактором, и воплощением всего, чего ему не хватало. Он жаждал ее одобрения, как наркотика. Его тянуло к ее ясности, к ее целеустремленности, как растение тянется к солнцу из темноты подвала.

Но возможны ли отношения, построенные на этой жажде? Или они обречены стать тем самым невыносимым контрастом, что разрушил его семью? Он, вечный сомневающийся мечтатель, и она, человек действия, живущий по расписанию и KPI.

Он свернул в свой двор по адресу: Хамовники. Улица Ефремова, дом 12, заглушил самокат и поставил его у подъезда. Подняв голову, он увидел в ночном небе над Москвой яркую точку – МКС, плывущую по своей неумолимой орбите. Так и они. Он – на одной орбите, она – на другой. И все, что ему оставалось, – это наблюдать за ее ярким, уверенным полетом, зная, что сойти со своей траектории он не может. Боится. Или просто не умеет.

С тяжелым вздохом он потянулся к домофону.

Квартира встретила его затхлой тишиной, пахнущей остывшей пылью и одиночеством. Лёша щелкнул выключателем, бросил рюкзак с макбуком на потертый диван и направился к холодильнику. За стеклянной дверцей стоял единственный свидетель его аскетичного быта – пакет овсяного молока. Он налил себе стакан, включил телевизор для фона.

На экране разворачивалась любовная сцена из какого-то сериала. Актеры старательно изображали страсть, но их диалоги были настолько картонными, а чувства – такими предсказуемыми, что Лёша почувствовал приступ тошноты. Это была та самая «продукция», которую от него ждали. Безжизненная, собранная по шаблону. Он выключил телевизор, и тишина снова поглотила комнату, став еще громче.

Умывшись, он погасил свет и лег в постель, но сон не шел. Перед глазами, словно на кинопленке, стояла она. Мария. Не Мара-продюсер, а Мария – женщина с уставшими, но невероятно живыми зелеными глазами, с ямочкой на щеке, которая появлялась, когда она смеялась именно над его шутками, а не из вежливости. Он ловил себя на том, что вновь и вновь прокручивает их прощание у метро, ища в нем скрытые знаки, которых, конечно же, не было.

Внезапно он резко сел на кровати. Сердце забилось чаще, не от любовного томления, а от щемящего, острого импульса. «Результаты. Быстрые и качественные». Слова обожгли его, как раскаленное железо. Он не мог ждать. Не мог позволить себе еще один провал. Не перед ней.

Он включил свет, зашлепал босиком к дивану и почти вырвав из сумки макбук, раскрыл его. Свет экрана ослепил в темноте. Пальцы сами застучали по клавиатуре.

«Советские ученые: теория времени».

Поисковик выдал гору мусора: псевдонаучные статьи, конспирологические форумы, биографии известных физиков-теоретиков, чьи имена ничего ему не говорили. Он сузил запросы, отсекая шелуху. «Заброшенные советские проекты», «Хронофизика СССР», «Непризнанные гении».

И вот, пролистывая очередную ветку забытого академического форума, он наткнулся на имя, которое заставило его замереть.

Сурбин Аркадий Игнатьевич.

Статья была старой, с кривой версткой, но в ней сквозила странная, притягательная аура. Профессор Сурбин не был лауреатом и не возглавлял институтов. Он был типичным «гением-затворником», работавшим на периферии большой науки. В конце 80-х он опубликовал ряд статей, где с математической точностью, граничащей с безумием, описывал принципы временных петель, квантовых тоннелей в параллельные реальности и природу «хронального поля». Коллеги поднимали его на смех, называли фантазером, а потом и вовсе забыли. В научном сообществе он считался маргиналом, чудаком, чьи теории были слишком спекулятивны.

Именно это и привлекло Алексея. Обыденная история о секретном реакторе или шпионаже меркла перед этим. Здесь же была личность. Трагическая, одинокая фигура, бросавшая вызов самому времени. Это была не история о физике, это была история об одержимости. О цене гения. В его мозгу, привыкшем к сюжетным конструкциям, щелкнуло: вот он, нерв. Человеческая драма, замешанная на научной фантастике. То, что нужно. Он просидел почти до рассвета, проваливаясь в цифровую кроличью нору. Фотографии, сканы диссертаций, обрывочные воспоминания коллег на форумах – все это складывалось в призрачный портрет человека-загадки. Когда глаза начали слипаться, он рухнул на подушку в одежде, и сон накрыл его тяжелой, беспокойной волной.

Его поднял с кровати не будильник, а резкий, отрывистый стук. Тук-тук-тук. Словно дятел, решивший поселиться в бетонной стене его дома. Лёша застонал, натянув подушку на голову. «Боже, что можно забивать в семь утра? – пронеслось в воспаленном мозгу. – Гроб? Картину? Собственную глупость?»

Но инерция сна тут же сменилась ледяным уколом адреналина. Он резко вскочил, смахнул с лица прилипшие волосы и уставился на экран телефона. 09:15.

Пятнадцать минут, как он должен был быть на работе.

Проклиная все на свете, он в панике схватил первый попавшийся свитер и уже было рванул к двери, но вовремя остановился. Паника сменилась странным, хладнокровным решением. Он нашел в истории звонков номер Мары и набрал его.

Она ответила почти мгновенно, и в ее голосе уже слышалось напряжение рабочего утра.

– Лёша, ты где? У нас летучка через полчаса.

– Мар, я знаю, прости, – он постарался сделать голос уверенным, насыщенным важностью. – Я не смогу. Я кое-что ухватил. Для сценария. По тому самому проекту.

На том конце провода повисла короткая пауза. Он представил, как она поднимает бровь.

– Ухватил? Что именно?

– Пока не могу по деталям. Это… живой источник. Нужно лично съездить, проверить одну ниточку. Если это то, о чем я думаю… – он сделал драматическую паузу, в которой висели все его вчерашние страхи и нынешняя надежда, – это будет не просто сценарий. Это будет бомба.

Еще одна пауза. Более долгая. Он слышал, как на ее фоне щелкает клавиатура – она проверяла его историю в системе, рабочий чат.

– Ладно, – наконец произнесла она, и в ее голосе послышалось не одобрение, но любопытство. – Действуй. Но чтобы к завтрашнему вечеру у тебя был хотя бы синопсис. И чтобы оно того стоило.

– Оно того стоит, – с неподдельной верой сказал он и положил трубку.

Он стоял посреди своей залитой утренним солнцем студии, слушая, как за стеной снова застучал молоток. Но теперь этот стук звучал для него как барабанная дробь, провожающая его в бой. Он не опаздывал на работу. Он шел на свою первую в жизни настоящую охоту.

Сердце его забилось чаще, уже от азарта. Он начал лихорадочно собирать данные. Старые фотографии (Тёмный мужчина с пронзительным, горящим взглядом), сканы пожелтевших статей, обрывочные воспоминания студентов на каких-то краеведческих сайтах. И самое главное – он узнал, что Аркадий Игнатьевич Сурбин… все еще жив. И живет в Москве.

Лёша откинулся на спинку дивана, вглядываясь в пиксельное лицо на экране. Усталые, умные глаза профессора смотрели на него сквозь время, словно задавая один-единственный вопрос: «Ты готов узнать цену?»