Остромир Дан – Сурбикон (страница 1)

Остромир Дан

Сурбикон

От автора:

Эта история основана на событиях, которые, возможно, произошли в другой реальности. Все персонажи являются плодом творческого осмысления автора, а любые совпадения – лишь уникальный взгляд на ткань мироздания.

Автор вынужден упомянуть, что в тексте присутствуют описания вредных привычек, исторически присущих изображаемым эпохам. При этом он решительно осуждает такие модели поведения и обращается к читателям с твёрдым призывом ценить и беречь своё здоровье.

Добро пожаловать. История начинается. И вы уже были её частью с самой первой страницы.

Белый лист в «Скриптере» был настолько чист, что в его зияющей пустоте можно было разглядеть собственное отражение. Вернее, его смутный силуэт, искаженный матовой поверхностью экрана макбука. Лёша откинулся на спинку стула, почувствовав, как в висках нарастает знакомое, тупое давление. Он называл это «творческой лихорадкой» – состоянием, когда внутри все горит, но огонь этот не дает света, а лишь выжигает душу дотла, не оставляя ни одной стоящей мысли.

Где рождается творчество? Этот вопрос терзал его куда сильнее, чем требования Мары. Он представлял его себе как подземную реку, тайный источник, бьющий из самых недр души. Одни черпали из него полными ведрами, и хлестали этим вином на страницы, в кадры, в музыку. Другие, как он, сидели на берегу с дырявым колодцем, слушая, как где-то глубоко и далеко журчит желанная влага, но не в силах до нее дотянуться. Источник иссяк. Или он, просто забыл к нему дорогу?

Он был не писателем, а землекопом, впустую долбившим каменистую почву в поисках родника.

Его звали Алексей, но все давно звали его Лёшей. Имя, казалось, обязывало быть легким, полётным, но он был как свинец. В тридцать пять лет он достиг мастерства лишь в одном – в искусстве быть многообещающим. Его лицо, некогда юношеское и мягкое, теперь казалось слепком из недолепленной глины: невыразительные черты, чуть обвисшие щеки и глаза, в которых застыла усталая мысль. Он носил потертые кардиганы и старые джинсы не из-за позерства, а потому, что они были продолжением его души – удобной, бесформенной и лишенной ярких красок.

Эта душевная бесформенность, как он понял уже во взрослом возрасте, была прямым наследием. Его родители – два одиноких острова, которые ненадолго причалили друг к другу, породили его, и тут же отплыли в разные стороны, устав от бесплодных попыток построить мост.

Отец, инженер-акустик, верил только в то, что можно измерить, пощупать и записать формулой. Его мир был миром строгих линий, децибел и резонансных частот. Мать, библиотекарь с поэтической душой, жила в мире метафор, полутонов и недосказанностей. Их брак был обречен с самого начала. Лёша стал полем битвы двух непримиримых реальностей. Отец пытался построить его жизнь по чертежу, мать – написать как роман. В итоге он не стал ни тем, ни другим. Он был кем-то вроде незавершенного проекта, заброшенной рукописи.

Они разошлись тихо, без скандалов, как иссякает ручей. И оставили ему в наследство вечный, мучительный вопрос: что важнее – бездушная, но точная формула отца или прекрасная, но бессмысленная метафора матери? Он искал ответ всю жизнь и в итоге пришел к выводу, что правды нет вовсе. Есть только зияющая пустота между двумя этими полюсами. Та самая, что сейчас смотрела на него с экрана.

Именно эту пустоту с завидной регулярностью тыкала пальцем Мария, которую все в студии звали Марой. Не потому, что она была злой или жестокой. Нет. Она была подобна сканеру, безжалостно выявляющему брак. Мара – женщина-навигатор, которая всегда знала, куда должна приплыть история. В ее мире не было места для сомнений, творческих мук и философии об иссякших источниках. В ее мире были дедлайны, коммерческий успех и зрительский интерес.

Она входила в его кабинет без стука, словно ее сигналом служила сама продолжительность его бездействия. В руке – распечатка его последнего сценария, испещренная красными пометками.

– Лёш, – голос ее был ровным, без упрека, но и без сочувствия. Это был голос констатации факта. – Третья сцена. Герой говорит о любви, как профессор на лекции. Где страсть? Где кровь?

Она садилась на край стола, и он ловил на себе ее взгляд – ясный, зеленый, лишенный тумана его собственных размышлений.

– Ты копаешься в себе, вместо того чтобы копать сюжет, – говорила она, откладывая листок. – Зритель не будет платить за билет, чтобы посмотреть на твои экзистенциальные кризисы. Ему нужны чувства. Драйв. История.

«А где мне их взять, эти чувства? – молчал он в ответ. – Выкопал бы я их давно, если бы знал, где зарыты».

– Новый проект, – Мара клала перед ним чистый лист с несколькими строчками – зацепками. – Историческая драма. Ученый в советское время. Что-то про физику, секретные лаборатории. Найди в этом нерв. Человеческую историю.

Она уходила, оставляя после себя запах дорогих духов и ощущение полной профессиональной несостоятельности. Он снова смотрел на экран. Чистый лист. «Советский ученый». «Физика». Слова были пустыми, как ракушки, из которых ушла жизнь. Он не мог найти в этом «нерв». Он не мог найти ничего.

Он был Алексеем, сыном инженера и поэтессы, который не умел ни строить, ни слагать стихи. Он был сценаристом, который ненавидел чистый лист и боялся следующего звонка Мары. Он был человеком, чья собственная история казалась ему скучной и незаконченной, и оттого он был обречен на вечные, бесплодные попытки дописать ее через вымышленных героев.

А источник тем временем уходил все глубже, и эхо его становилось все тише. Лёша потянулся, с тоскливым щелчком закрыв «Скриптер». Белый лис так и остался непобежденным. Он механически сунул в потертый кожаный рюкзак несколько листов с зарисовками, что ему оставила Мара. «Советский ученый. Секретные лаборатории». Слова отскакивали от сознания, как горох от стенки.

Он работал в «Студии 7» – месте, которое когда-то казалось ему храмом искусства, а теперь напоминало бездушный конвейер по производству контента. Длинный коридор, увешанный постерами их же проектов – улыбающиеся лица, взрывы, поцелуи. Все успешное, все востребованное. Его кабинет был крошечной клетушкой в конце этого парада чужих триумфов, с окном во внутренний двор, где вечно пахло остывшим кофе и тлением бумаги.

Выйдя в коридор, он почти наткнулся на Мару. Она стояла, уткнувшись в телефон, и ее брови были сведены в озабоченной складке.

– Мар, – выдавил он, заставляя себя звучать непринужденно. – Идешь? Может, перекусим? В «Прокопе», что на углу.

Она подняла на него взгляд, и складка между бровей чуть разгладилась.

– У меня двадцать минут, – сказала она, снова глядя на экран. – Но давай.

Вышли на улицу, и летний вечер ударил им в лицо своим мягким теплом. После кондиционированной прохлады офиса воздух был густым, теплым и обволакивающим, пахнущим асфальтом, накаленным за день, пыльцой с клумб и далеким дымком от мангалов. Солнце, уже клонящееся к закату, отливало золотом стекла высоток и бросало длинные, густые тени. Где-то кричали дети, играя в футбол, и этот звук был полной противоположностью гробовой тишине его кабинета.

«Прокоп» был их негласной штаб-квартирой – тесное заведение с потертыми бархатными диванами, низкими сводчатыми потолками и кофе, который Мара считала терпимым. Они устроились в углу, у окна. Лёша заказал эспрессо, Мара – капучино и салат.

Пока она говорила с официантом, он украдкой любовался ею. В скупом вечернем свете ее черты казались еще более четкими, почти высеченными. Темные, гладкие волосы, собранные в тугой узел, открывали строгий овал лица. Высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. Но главное – это были глаза. Ярко-зеленые, как молодая трава, они всегда были сфокусированы на чем-то, всегда видели суть. Сейчас она сняла пиджак, и на ней осталась простая белая блузка, оттенявшая легкий загар на коже. В ней не было ни капли той размазанной, неопределенной мягкости, что была в нем. Она была цельным, законченным произведением, в то время как он – эскизом на салфетке.

– Спасибо, что вытащил, – она вздохнула, отодвигая телефон. – День адский.

– Всегда рад, – пробормотал он, чувствуя, как глупо это звучит.

Она помолчала, обводя взглядом его лицо, будто сканируя на предмет сбоев.

– Лёш, я тебе как друг говорю, – ее голос понизился, стал почти конфиденциальным. – Будь осторожнее. Сверху идет информация – готовится чистка. Не массовая, но точечная и безжалостная. Нужны результаты. Быстрые и качественные. Проекты, которые идут в работу, а не в стол.

Она отхлебнула свой капучино, оставив на губах белую пенку, которую тут же смахнула языком.

– Твои последние наброски… они сырые. В них нет огня. Руководство не будет ждать, когда ты снова начнешь копать до китайского водяного.

Лёша смотрел в свою крошечную чашку с черной, как его настроение, жидкостью. Слова Мары падали на него тяжелыми камнями. «Чистка». «Результаты». Он не боялся увольнения – он боялся окончательного приговора: «Бездарен». Он представлял, как его уберут с этого конвейера, как его клетушку займет кто-то другой, молодой и голодный, кто не размышляет о природе творчества, а просто его производит.

И в этот момент, глядя на ее серьезное, озабоченное лицо, на эти губы, только что произнесшие ему суровое предупреждение, он почувствовал не страх, а странное, щемящее чувство. Он был тайно влюблен в нее. В ее уверенность. В ее ясность. В ее способность жить без этой вечной внутренней грызни. Она была его антиподом и его единственной точкой опоры в этом расползающемся мире.