Остромир Дан – МОРЪ книга III (страница 5)

Андрей неторопливо вернулся к столу, аккуратно закрыл ноутбук, убрал в карман телефон и вышел из кабинета. В коридоре он неожиданно столкнулся с секретаршей, пожилой женщиной в строгом тёмно‑сером костюме, которая как будто всегда была здесь, воплощая порядок и дисциплину.

— Меня не будет завтра, — сказал он. — Может, дольше.

Она подняла глаза, хотела спросить — куда и зачем, но передумала. Здесь не задавали лишних вопросов.

— Хорошо, Андрей Сергеевич, — сказала она. — Я передам.

Он кивнул и пошёл к выходу, не оглядываясь.

Эр-Рияд встречал его руинами.

Пятнадцать лет назад, когда Саудовская Аравия официально вступила в военные действия, никто не предполагал такого исхода. Саудиты, подгоняемые страхом перед иранской экспансией и обещаниями американских союзников, решились на отчаянный шаг, попытались разблокировать Ормузский пролив. Расчёт был прост: нефть, рычаг давления на весь мир, контроль над проливом, гарантия того, что Запад не оставит их в беде.

Но они не рассчитали свои силы.

Иран и его союзники оказались сильнее. Первая же массированная ракетная атака на саудовские нефтяные терминалы показала уязвимость. Нефтяные вышки горели неделями, чёрный дым закрывал солнце на сотни километров вокруг. Последовавшая за этим морская блокада окончательно добила экономику. Цены на нефть взлетели до небес, но Саудовская Аравия уже не могла этим воспользоваться: экспортные мощности были уничтожены или заблокированы. Страна, которая когда-то купалась в нефтедолларах, оказалась отрезанной от собственного богатства.

А потом начался голод. Не сразу, сначала просто перебои с продовольствием, потом дефицит воды, потом пустые полки в магазинах. Опреснительные установки, снабжавшие города питьевой водой, работали на топливе, которого больше не было в нужных объёмах. Люди покидали дома, искали убежища в других странах, но границы закрывались одна за другой.

"Визионерские" проекты небоскрёбы, города будущего, туристические мегаполисы, превратились в бетонные скелеты, которые ветер медленно засыпал песком. Над стройплощадками, где когда-то кипела работа, теперь торчали лишь башенные краны, ржавые, мёртвые, как памятники несбывшимся мечтам.

Андрей смотрел в окно джипа и не узнавал город.

Улицы, по которым они ехали, были пусты. Не потому, что было рано, а потому что людей здесь почти не осталось. Те, кто мог уехать, уехали. Остались только те, кому некуда было податься, старики, больные, самые бедные, кто не смог собрать вещи и двинуться на север, в Иорданию, или на восток, через пустыню к побережью, где ещё теплилась надежда на эвакуацию.

Здания зияли чёрными провалами окон, стёкла давно выбило взрывными волнами, и никто не вставлял новые. Стены были испещрены трещинами, кое-где виднелись следы от пуль и осколков. Торговые центры, которые когда-то сверкали стеклом и хромом, стояли с облупившейся штукатуркой, с вывесками на английском и арабском, которые ещё можно было прочитать, если приглядеться.

"Riyadh Seasons" гласила одна из них, когда-то яркая, теперь блёклая, с выцветшими буквами. Андрей помнил эти времена. Он приехал сюда за несколько лет до войны, когда город ещё бурлил жизнью, по вечерам зажигались огни, а иностранцы чувствовали себя почти как дома.

А потом пришла война.

Джип свернул на шоссе, ведущее к южному выезду из города. Здесь разрушений было меньше, дорога регулярно патрулировалась военными, её чистили от обломков, следили, чтобы не заминировали. По обочинам стояли сгоревшие машины, остовы, покрытые ржавчиной, с выбитыми стёклами. Некоторые из них горели ещё несколько лет назад, когда повстанцы пытались перекрыть пути снабжения. Их так и не убрали, некому было.

Андрей откинулся на сиденье, закрыл глаза. Вспомнил, как приехал сюда учёным, полным надежд, с дипломом археолога и мечтой найти следы древних цивилизаций, которые когда-то процветали на этой земле. Он нашёл их. Нашёл древние города, высеченные в скалах, караванные пути, по которым ходили купцы ещё до пророка Мухаммеда. Но всё это оказалось погребено под слоями песка, войн и человеческой глупости.

"К обеду будем на месте, — сказал водитель, обгоняя колонну военных грузовиков.

Андрей кивнул, не открывая глаза.

Машина, с дипломатическими номерами, остановилась у въезда в лагерь беженцев Абу-Шаиф. Водитель заглушил мотор, и в наступившей тишине стало слышно, как ветер гоняет песок по ржавым листам железа.

Андрей вышел из машины, жара ударила, как кувалдой. Сорок пять, не меньше. Воздух был сухим, раскалённым, он обжигал горло при каждом вдохе. Тени здесь почти не было, только редкие куски брезента, натянутые между жердями, да стены палаток, которые колыхались от ветра, но не давали прохлады.

Он огляделся.

Лагерь был таким же, как сотни других, разбросанных по стране и соседним государствам. Палатки из обрывков ткани и рваного брезента, натянутые на жерди. Ящики из-под гумпомощи, сложенные штабелями.

Из-за палатки вышла Филиппа. Она была в той же одежде, что и всегда, застиранная рубашка, походные штаны, кепка, надвинутая на глаза. «Лейка» висела на плече, готовая к съёмке.

— Андрей, — сказала она, протягивая руку. — Спасибо, что приехал.

— А где Иаков? — спросил Андрей, пожимая её ладонь.

— Уехал, — ответила Филиппа, кивнув в сторону дороги. — Минут на тридцать. В соседнюю деревню, за семьёй беженцев. Сказал, скоро будет. Пойдём, — она кивнула в сторону палатки. — Натанов поставил чай. Не обещаю, что вкусно, но жажда спадет хоть немного.

Они прошли мимо палаток, мимо детей, которые провожали их взглядами. С любопытством, и надеждой,.

— Чем можно помочь? Медикаменты? Еда? Вода? — Андрей спросил, не останавливаясь.

— Всё сразу, — ответила Филиппа. — Но особенно лекарства. Антибиотики, обезболивающие, перевязочные материалы. Детские смеси. Мы теряем детей от того, что им нечего есть.

— Запрошу по линии посольства, — сказал Андрей. — Москва не оставит без внимания. Сделаем.

Филиппа остановилась у входа в палатку, посмотрела на него. В её глазах, цепких, привыкших вглядываться в чужие лица, была благодарность, тихая, без слов.

— Спасибо, — сказала она. — Знаю, что ты не обещаешь того, чего не можешь сделать.

В палатке было сумрачно, пахло травами и дымом. Натанов сидел на ящике, Рядом с ним, на раскладном стуле, расположился мужчина лет сорока, с резкими, словно вырубленными из камня чертами лица, короткой щетиной и внимательными, цепкими глазами. Он был одет в походную куртку цвета хаки, изрядно потрёпанную в странствиях. На коленях покоился рюкзак. Старый, видавший виды, с нашивками на разных языках, словно карта его путешествий. На шее висела тяжёлая фотокамера, оттягивая воротник куртки. Верный спутник в поисках уникальных кадров.

Увидев Андрея, Натанов поднялся, протянул руку. Рукопожатие было крепким.

— Андрей, познакомьтесь, — сказал священник, кивнув на мужчину. — Это Фома Таннер. Французский фотограф и журналист. Привёз гуманитарную провизию — муку, консервы, детские смеси. Уже не первый раз помогает.

Таннер поднялся, протянул руку. Пожатие было коротким, а его внимательный взгляд, скользнул, изучающий по Андрею, задерживаясь на лице, на руках, одежде. Оценивая и запоминая.

— Фома, — представился он с лёгким акцентом. — Приятно познакомиться. Натанов много о вас рассказывал. Говорит, вы археолог. Знаете эти места лучше, чем местные.

— Знал, — ответил Андрей. — До войны.

— До войны многие что-то знали, — усмехнулся Таннер, возвращаясь на стул. — А теперь приходится учиться заново.

— Это важно, — сказал Натанов. Мы здесь держимся, но с каждым днём тяжелее. Лекарства заканчиваются, раненых всё больше. Хорошо, что у нас есть такие помощники.

Он кивнул на Таннера, на ящики с гумпомощью, сложенные у входа в палатку.

— Благодаря обширным связям, — добавил он, — нам везут помощь со всего мира. Сказывается мой опыт работы в Красном Кресте. Знаешь нужных людей, знаешь, как оформлять документы, как пробивать гуманитарные коридоры. Война есть война, но бюрократия — это второе сражение. И его тоже можно выиграть.

Таннер усмехнулся.

— Ты не священник, Натанов. Ты полководец.

— Священник тоже воин, — ответил он без улыбки. — Только оружие у нас другое. Слово. Молитва. И ящики с лекарствами, которые мы умудряемся провезти через три границы.

— Важно не забывать, что мы все люди, — ответил Таннер, но в голосе прозвучала горечь, которую он не пытался скрыть.

Они пили чай, горький, переслащённый, заваренный из трав, которые собирали в пустыне. Говорили о медикаментах, о беженцах, о том, как трудно пробивать гуманитарные коридоры. Филиппа задавала вопросы, иногда вставляла короткие реплики. Андрей слушал не перебивая.

Минут через пятнадцать полог палатки откинулся, и внутрь шагнул Иаков. Он быстро огляделся, заметил Андрея, кивнул ему и направился прямо к нему, обходя ящики с гумпомощью и переговаривающихся в углу женщин санитарок.

— Здравствуй, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. — Спасибо, что приехал.

— Ты написал «скиф», — ответил Андрей. — Я не мог не приехать.

Они отошли в сторону, туда, где их не могли слышать. Иаков говорил тихо, быстро, глядя по сторонам, привычка, которую не отучишь.

— Пленный. Называет себя Михаилом Озеровым. Русский. Рашиди, полевой командир, которого тоже захватили, подтверждает — они нашли его в пустыне.