Остромир Дан – МОРЪ книга III (страница 4)

Варфоломей Натанов стоял у стола, перебирая ампулы. Он был сухим, жилистым, с седой неопрятной бородой и пронзительными карими глазами, такими, которые, кажется, видели всё: и хорошее, и плохое, но не потеряли способности смотреть на мир без ненависти. На нём была застиранная рубашка, старые армейские ботинки, на поясе, кобура, но без пистолета. Оружие он не носил. Говоря: «Я не воин. Я человек, который перевязывает раны».

Когда Иаков и Филипп появились в проёме шатра, он поднял взгляд. На мгновение их глаза встретились. Он ответил им кивком, сопроводив его той особенной, почти незаметной улыбкой, в которой читались и теплота, и лёгкая задумчивость.

— Здравствуйте, — сказал он тихо, с акцентом, который делал его речь певучей, почти музыкальной. — Хорошо, что приехали. Воды привезли?

— В багажнике, — ответил Иаков. — Двадцать ящиков. И немного медикаментов.

— Благодарю, — Натанов отложил ампулы, вытер руки о тряпку. — Садитесь. Расскажу, что тут было.

Он говорил негромко, будто боялся, что его услышат те, кто лежал на койках. Но они и так всё знали. Они сами были теми, кто выжил.

Три дня назад колонна беженцев шла с юга, из Йемена. Двадцать пять человек, женщины, старики, дети. Они несли с собой только то, что могли унести. Они шли ночью, чтобы не попасть под обстрел. Но дрон заметил их. Беспилотник кружил над ними полчаса, а потом нанёс удар. Первая ракета пришлась в середину колонны. Вторая, в тех, кто пытался убежать в сторону.

— Восемь человек погибли прямо там, на месте, — сказал Натанов, устало посмотрев на Филиппу. — Из них пятеро — совсем дети. Мы сумели вытащить остальных, кто был ранен. Но десять человек — в очень тяжёлом состоянии. И вот теперь вопрос: что с ними делать? Куда их направлять? У нас тут полевая медчасть, а не реанимация…

Он замолчал. Филиппа сидела, сжимая в руках «лейку», и не поднимала глаз. Она видела такое много раз. Каждый раз думала, что привыкла. И каждый раз понимала, что нет. Нельзя привыкнуть к детям без ног. Нельзя привыкнуть к матерям, которые держат мёртвых младенцев и смотрят в пустоту.

— Я пойду, — сказала она, поднимаясь. — Посмотрю на детей.

Она вышла из палатки и направилась туда, где в тени старого, полусгнившего навеса сидели дети. Их было человек двадцать, от младенцев на руках у матерей до подростков с провалившимися от голода глазами. Они не играли. Не смеялись. Они просто сидели, глядя в одну точку, и ждали.

Филиппа опустилась на корточки рядом с девочкой лет пяти, с тёмными, спутанными волосами и большими, слишком взрослыми глазами. Девочка держала в руках пустую пластиковую бутылку и сжимала её так, будто от этого зависела её жизнь.

— Привет, — сказала Филиппа тихо, по-арабски. — Как тебя зовут?

Девочка не ответила. Только смотрела на неё, не моргая.

Филиппа достала из рюкзака бутылку воды, протянула. Девочка взяла, но не открыла, продолжала смотреть.

— Пей, — сказала Филиппа. — Хорошая вода. Холодная.

Девочка медленно открутила крышку, сделала маленький глоток. Потом ещё один. Потом вдруг заплакала, тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали, а слёзы текли по грязным щекам, оставляя светлые полоски.

Филиппа не знала, что делать. Она обняла девочку, прижала к себе, и они сидели так, женщина с камерой на плече и ребёнок с бутылкой воды, а вокруг них кипела жизнь, которая давно забыла, что такое мир.

Иаков подошёл через несколько минут. Остановился, глядя на них, и почувствовал, как в горле встал ком. Он видел много смертей. Видел пожары, взрывы, обгоревшие тела. Но смотреть на плачущего ребёнка было почему-то тяжелее всего.

— Тяжело им, — сказал он тихо, — Ни дома, ни еды, ни будущего.

— Они хотя бы живы, — ответила Филиппа, не поднимая головы. — А что дальше? Куда им идти? Границы закрыты. Лагеря переполнены. Никому они не нужны.

— Нужны, — возразил Иаков, но сам не поверил своим словам.

Филиппа подняла на него глаза. В них была усталость. Не сегодняшняя, не вчерашняя, а та, что копилась годами, как песок в пустыне, слой за слоем.

— Ты знаешь, что я думаю про вашу войну, — сказала она. — Про всех вас. Американцев. Британцев. Вы бомбите, а страдают всегда одни и те же. Люди, у которых нет оружия. Люди, которые просто хотят жить.

Иаков молчал. Он не знал, что ответить. Потому что она была права.

Девочка перестала плакать. Она отстранилась от Филиппы, посмотрела на неё, потом на Иакова, потом снова на бутылку с водой. И тихо, едва слышно, сказала:

— Спасибо.

Одно слово. А в нём было всё и страх, и надежда, и благодарность, а ещё непонимание того, почему мир устроен так, а не иначе.

Филиппа достала камеру, поднесла к глазам. Щёлкнула один раз. Девочка смотрела в объектив не мигая, на плёнке остался её взгляд, тот самый, который невозможно забыть. Взгляд, который видел много и слишком рано.

— Я сохраню это, — сказала Филиппа, опуская камеру. — Люди увидят.

Иаков хотел что-то сказать, но в этот момент его телефон завибрировал. Он взглянул на экран.

Он отступил на пару шагов, заслоняясь от резкого ветра рукой, и коротко бросил:

— Слушаю.

— Фолкнер, — голос Лоумена был напряжённым, быстрым. — У тебя есть знакомый русский? Из посольства? Или из тех, кто может опознать человека?

— Есть, — ответил Иаков. — Андрей Корнев. Археолог, консультирует посольство по древностям. А что случилось?

— Взяли пленного. Нужен кто-то, кто поговорит с ним. Может, прояснит картину.

Иаков сделал короткую паузу.

— Я понял, — сказал он. — Я привезу его.

Лоумен отключился.

Посольство России в Эр-Рияде располагалось в западной части города, за высокими бетонными стенами, утыканными камерами и датчиками движения. Раньше, до войны, здесь было оживлённо, дипломаты, журналисты, бизнесмены, вечные очереди за визами. Теперь тишина. Большую часть сотрудников эвакуировали ещё в начале ирано-саудовского конфликта, и в огромном здании оставалось лишь несколько человек, те, кто поддерживал связь с местными властями, следил за беженцами и изредка принимал курьеров из Москвы.

Андрей Корнев работал в культурном отделе. Формально, советник по вопросам древностей и культурного наследия. Фактически, единственный человек в посольстве, кто помнил, что до войны на этой земле были не только нефтяные вышки и военные базы, но и древние города, высеченные в скалах. Караванные пути, по которым ходили купцы ещё до пророка Мухаммеда.

Возраст перевалил за пятьдесят, но время будто пощадило его: подтянутая фигура, гладкое, тщательно выбритое лицо. Взгляд чуть прищуренных глаз напоминал взор археолога, привыкшего разгадывать послания веков, словно он и сам стал частью этих древних текстов. В молодости он работал в Эрмитаже, потом уехал на раскопки в Сирию, в Ирак, потом война. Так он оказался здесь, в посольстве, потому что знал регион лучше любого дипломата.

Судьба его была сложной. Он потерял жену, она погибла в аварии. Детей не было. Домом стал чемодан с книгами и несколько коробок с полевыми дневниками, которые он вёз с собой с одних раскопок на другие. Он не жаловался. Не пил. Не искал утешения в религии или политике. Просто работал, каталогизировал древности, консультировал дипломатов, писал отчёты.

Кабинет Андрея находился на втором этаже, в конце длинного, хорошо освещённого коридора. Окна выходили во внутренний двор, где стояли две посольские машины с тонированными стёклами и чахлое дерево, которое поливали раз в неделю, но оно всё равно сохло. Стены были увешаны картами, древние торговые пути, археологические зоны, места раскопок, которые сейчас находились в зоне боевых действий. На столе, ноутбук, несколько фолиантов в кожаных переплётах и телефон.

Телефон завибрировал, когда Андрей читал очередной отчёт о состоянии памятников в зоне конфликта. На экране высветилось сообщение, на арабском, с незнакомого номера. Он открыл, прочитал.

Текст был обычным: «Нужна твоя помощь. Старый друг. Приезжай». Но в конце стояло слово — «скиф».

Скифы. В VII веке до нашей эры вторглись в Мидию, прошли через Сирию, дошли до Египта. Геродот писал о них: дикие воины, не знающие городов, поклоняющиеся мечу. Они участвовали в осаде Ниневии, разрушили Аскалон, грабили храмы. А потом исчезли, растворились в степях, оставив после себя курганы и легенды.

Андрей вспомнил всё это за секунду — потому что «скиф» было их кодовым словом.

Они договорились много лет назад, когда работали вместе в Ираке. Тогда Иаков помог ему вывезти из зоны боевых действий несколько ящиков с древним Скифским золотом , которое Андрей отказывался бросать. Ночью, под обстрелом, они грузили их в машину, и Иаков сказал: «Если когда-нибудь я напишу тебе "скиф" — значит, дело серьёзное. Бросай всё и приезжай».

С тех пор слово не использовали. До сегодняшнего дня.

Андрей перечитал сообщение ещё раз. Потом набрал ответ: «Где?».

Ответ пришёл через минуту: «Нейтральная территория. Лагерь беженцев Абу-Шаиф. Сегодня в полдень».

Он знал. Там работал Натанов, армянский полевой врач, с которым они иногда переписывались. Там же часто бывала Филиппа Сайфер, военный корреспондент, чьи репортажи он читал по утрам, в её личном блоге, чтобы понять, что происходит в стране, где он живёт и работает.

Андрей отложил телефон, допил кофе. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на чахлое дерево во дворе. Пустыня за стенами посольства была серой, безжизненной, где-то далеко, на горизонте, висело облако дыма — горел очередной нефтяной терминал.