Остромир Дан – МОРЪ книга III (страница 3)

— Вы не понимаете, — продолжил Рашиди. — Он тот, кого ждали. Бештер. Посланник. Его нельзя держать в клетке. Его нужно сопроводить до границы. И отпустить.

Бейкер перевёл взгляд на Рахими. Тот молчал, лицо его было неподвижно, но по тому, как он сжал планшет, Бейкер понял, это слово что-то значило.

— Бештер, — повторил Рахими, — Тот самый, который придёт перед концом света? Установит справедливость? Победит лжецов?

— Слушай, — Бейкер подался вперёд, голос его был тихим, почти ласковым. — Мы здесь воюем пятнадцать лет. Я видел трёх Бештеров. Один подорвал себя на рынке в Багдаде. Второго наши убили под Мосулом — он прятался, как крыса, по подвалам. Третьего казнили свои же, когда поняли, что он не умеет читать Коран. И все они были посланниками. До того, как умереть.

Рашиди не отвечал.

Бейкер выпрямился.

— Продолжим с другим, — сказал он, поднимаясь.

Они вышли в коридор, прошли до конца, остановились у последней двери. Солдат, стоявший у двери, чётко отдал честь, выпрямившись по стойке «смирно» и приложив руку к козырьку фуражки.

— Там медик, — доложил он.

Бейкер кивнул. Дверь открылась.

Второй сидел на бетонном полу. Мешок сняли, лицо было бледным, измождённым, с глубокими морщинами, которых, казалось, не могло быть у человека его возраста. Глаза, светлые, смотрели спокойно, без страха. Борода и волосы спутаны, не просто нечёсаные, а свалявшиеся в колтуны, сбившиеся в плотные, жёсткие пряди, которые не видели ни ножниц, ни гребня.

Левин, молодой врач с усталым лицом и вечно закатанными рукавами, уже осматривал его, когда Бейкер вошёл. Перевязка была свежей, бинты белели на потемневшей штанине.

— Ну что? — спросил Бейкер.

— Осколочное, — ответил Левин, не поднимая головы. — Не глубокое, кость не задело. Обработал, зашил. Наложил повязку. Если не загноится, через пару недель заживёт.

Бейкер кивнул, отпустил врача. Тот собрал инструменты, вышел, тихо притворив дверь.

Бейкер сел на корточки напротив. Рахими остался стоять у двери.

— Воды? — спросил Бейкер, кивнув на бутылку, которую держал в руке.

Человек покачал головой. Сказал что-то по-русски, тихо, хрипло.

— Спроси, как его зовут, — сказал Бейкер.

Рахими перевёл. Человек поднял глаза.

— Михаил, — ответил он. — Михаил Озеров. Я советский офицер.

Бейкер молчал, вглядываясь в лицо пленного. Русский офицер? Здесь, в пустыне? Он поднялся, кивнул Рахими, и они вышли в коридор. Дверь за ними закрылась.

Бейкер достал рацию.

— Лоумен, — сказал он, отходя от камеры. — В плену русский офицер. Назвался Михаилом Озеровым. Ждём указаний.

Глава вторая

Скромных размеров комната была целиком отдана делу познания: старинные книги и потёртые карты заполняли всё пространство. Они лежали на полу, укрывая доски, занимали сиденья стульев, а на единственном письменном столе выстроились в ряды, будто солдаты перед смотром. Пахло кофе, свежесваренным, крепким и старым деревом, которое давно впитало в себя пыль, солнце, и тишину пустыни. Сквозь жалюзи пробивался жёлтый, ещё не жаркий свет. Пустыня только просыпалась.

Филиппа Сайфер сидела на краю кровати, завёрнутая в простыню, и терла глаза. . Она была из тех женщин, которых война не сломала, а только обточила, как ветер обтачивает скалы. Светлые волосы, обветренное лицо без косметики, ни тонального крема, ни помады, глаза цепкие, внимательные, привыкшие вглядываться в чужие лица, чтобы отличить ложь от правды. Её «лейка», старенький фотоаппарат, доставшийся от отца-фотографа, лежала в рюкзаке у двери, заряженная, готовая к бою.

Иаков Фолкнер стоял у окна в одних штанах, смотрел на улицу, где первые торговцы открывали лавки, выносили ящики с фруктами и овощами, перекликались на фарси. Ему было под пятьдесят, его лицо, с резкими морщинами у рта и глубокими тенями под глазами, выглядело старше. Годы в пустыне и бессонные ночи делали своё дело. До войны он был археологом, специалистом по древним ближневосточным культурам, писал диссертацию о доисламских подземных сооружениях Хиджаза. Потом пришла война, и его завербовало МИ-6, как эксперта по региону и человека, который знал, что скрыто под землёй. Он участвовал в операциях по поиску древних туннелей, которые повстанцы использовали для перемещения оружия, и каждый раз, спускаясь под землю, чувствовал, как что-то сжимается в груди. Не от страха, больше как память.

Пять лет назад его младший брат, служивший в британском контингенте, погиб при подрыве колонны к югу от Багдада. Иаков тогда уже работал на разведку и имел данные о готовящейся атаке, перехваченные переговоры, координаты, время. Но командование сочло их недостаточно точными. Брат уехал на задание и не вернулся. Иаков так и не простил себе, что не настоял. С тех пор он жил с чувством вины, которое старался заглушить работой, но оно не проходило, только затихало на время, как боль в старом переломе перед дождём. В Лондоне его ждала бывшая жена и дочь, которую он почти не видел. Он отправлял им деньги, открытки, редкие письма, но не приезжал, боялся смотреть в глаза девочке, которая росла без него.

— Доброе утро, — сказал Иаков, не оборачиваясь.

— Какой час? — голос её был сонным, чуть хриплым.

— Раннее утро. Шесть двадцать две.

— Не спится, — она потянулась, зевнула. На войне никогда не получается спать долго.

Иаков повернулся, прислонился плечом к косяку.

— Выезжаешь в лагерь? — спросила она.

— Да, — он кивнул. — отвезу медикаменты. — Которые Натанов просил ещё вчера.

Филиппа встала, подошла к нему, положила голову на плечо.

— Есть хочешь? — спросил он, кивнув на поднос, где лежали ещё тёплые лепёшки и блюдце с раскрошенным сыром. — Местные принесли. Сказали, утром пекли.

Она подошла, взяла лепёшку, отломила кусок, положила в рот. Жевала медленно, глядя в окно.

— Хороший сыр, — сказала она. — Солёный.

— Всё, что есть, — ответил Иаков, садясь рядом.

Филиппа отпила кофе, поморщилась, горький, переваренный.

— Мы здесь. Едим. Пьём. И дышим. Значит, ещё живы. С улыбкой ответила Филлипа.

Он не ответил. Только сжал её руку, и они сидели так, молча, слушая, как за стенами дома просыпается новый день.

— Я с тобой, — сказала она.

— К Натанову?

— Да. Он говорит, там появились новые люди, из Йемена. Хочу посмотреть. Снять материал, пока их не разогнали.

Иаков кивнул. Варфоломей Натанов, бывший армянский священник, лишённый сана за «сотрудничество с иноверцами», организовал сеть полевых госпиталей для беженцев и раненых, независимо от их веры и национальности. Его называли «доктор Натан», он сам делал операции, перевязки, а по ночам молился по-армянски, вполголоса, чтобы не слышали пациенты. Когда Иаков его встречал, они говорили о вере, о смысле войны, о том, можно ли оставаться человеком, когда вокруг всё рушится. Натанов не пытался с ним спорить, только слушал и задавал неудобные вопросы. От них хотелось убежать, но Иаков знал, этот человек говорит правду. Не ту, что пишут в рапортах, а другую, горькую, от которой не спрятаться.

— Тогда вместе, — сказал он, ставя чашку.

Они оделись молча, быстро. Филиппа натянула походные штаны цвета хаки, застегнула рубашку, заправила волосы под кепку. Иаков надел лёгкий бронежилет, пристегнул кобуру. Взял планшет, сунул в сумку флягу с водой. На пороге Филиппа задержалась, застегивая рюкзак.

— Ты знаешь, что я думаю про твою работу на британцев, — сказала она, не глядя на него.

— Знаю, — ответил он, закрывая дверь. — Но кто-то же должен делать эту работу. Не только репортёры.

Она усмехнулась.

— Репортёры её показывают. А вы — прячете.

— Мы — защищаем, — возразил он, но голос его прозвучал неуверенно.

Они вышли на улицу, где у навеса из старой ткани стояла потрёпанная «Тойота» с затемнёнными стёклами и пыльным кузовом. Пахло бензином, нагретым металлом и чем-то ещё, далёким, горьким, напоминающим о пожарищах. Солнце уже поднялось выше, тени стали короче, и в горле пересохло от одной только мысли о том, что их ждёт впереди.

— Поехали, — сказал Иаков, заводя мотор.

Он нажал на панели кнопку. Система «свой-чужой» мигнула зелёным, подтверждая идентификацию. Теперь дроны, кружившие над пустыней, видели в них не цель, а союзника. Без этого сигнала любой патруль мог принять их за повстанцев и нанести удар, не спрашивая. Филиппа посмотрела на него, но ничего не сказала. Она уже привыкла к таким мелочам, война делала их частью быта, как ремень безопасности или утренний кофе.

Машина выехала на пыльную дорогу, оставляя за собой облако жёлтой, медленно оседающей пыли.

Лагерь Абу-Шаиф раскинулся в низине, между двумя высохшими руслами рек, где когда-то, быть может, текла вода. Сейчас здесь была только пыль, палатки из обрывков ткани и рваного брезента, натянутые на жерди, и люди. Их было много, сотни. Они сидели на корточках у палаток, стояли в очередях за водой, перебирали скудные пожитки. Женщины в чёрных платках, старики с пустыми, выцветшими глазами, дети, которые уже не плакали, потому что плакать было не о чем.

Пахло здесь горелым, кислым, сладковатым, тем особенным запахом, который остаётся там, где люди живут слишком тесно, слишком долго и слишком бедно. Пахло болезнью, которая ещё не пришла, но уже стояла на пороге.

Полевой госпиталь Натанова располагался в самой большой палатке, в дальнем конце лагеря. Внутри было сумрачно, душно, пахло йодом, кровью и ещё чем-то горьким, лекарственным. На раскладных койках лежали раненые, кто с перевязанной головой, кто с загипсованной рукой, а кто-то просто с закрытыми глазами, тихо постанывая во сне. Врачей было мало, лекарств, ещё меньше.