Остромир Дан – МОРЪ книга II (страница 4)

— Слушай сюда, — сказал он негромко. Говорить громко здесь не привыкли — звук в лесу летит далеко. — Через три часа выходим. Шубина искать. Идём на юг, километров двадцать. Время — сутки, может, больше.

Он обвёл взглядом лица.

— Журавль, Копылов, Змеев, Сухоруков и Белоусов. — Вы со мной.

Те сидели в дальнем углу, кивнули, услышав фамилии.

— До этого — отдыхать. Всем спать. По два часа, потом смена. Выход в двадцать ноль-ноль.

— А поесть? — лениво спросил Журавль, облизывая ложку. — Командир, мы только с дороги, а ты опять гнать. Давай хоть суп доедим.

— Ешь, — сказал Озеров. — Я не отнимаю.

— Спать, говоришь, два часа, — Журавль хмыкнул, отставил котелок. — А ты сам? Тоже спать будешь или опять на штаб работать?

— Буду, — ответил Озеров, и в голосе его не было шутки.

Журавль посмотрел на него внимательно, хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул:

— Ну, раз командир спит, значит, и мы спим. Змей, кончай дымить, место занимай. Косой, подвинься.

Змеев затушил самокрутку о каблук, закашлялся, дым был крепкий, самосад. Косогоров молча подвинулся к стене, освобождая место на нарах.

Озеров выбрал угол у самого выхода, где было холоднее, но можно было вытянуть ноги. Расстегнул ватник, поправил образок на груди, тёмный и стёртый. Пальцы нащупали его, он убрал руку, застегнулся.

— Командир, — позвал Журавль из темноты окопа. Голос его звучал приглушённо, почти сонно. — А Шубина того… ты его знаешь?

— Встречались, — ответил Озеров. — Под Смоленском ещё. Надёжный мужик.

— Надёжные тоже пропадают, — сказал Журавль, и в голосе его вдруг не осталось обычной лёгкости. — Война, она… она всех равняет. И надёжных, и не очень.

— Помолчи, Коля, — сказал Копылов с верхних нар. — Дай людям отдохнуть. Спать надо, а не языками молоть. Завтра наговоришься.

Журавль хотел ответить, но только вздохнул, устраиваясь поудобнее. Окоп затих. Только ветер шевелил ветки над головой.

Озеров закрыл глаза. Усталость навалилась тяжело, как мешок с песком, тело отключалось само, без разрешения. Он знал, что два часа, это мало, но это было всё, что он мог себе позволить. Впереди был лес, двадцать километров по незнакомой местности, и люди, которые ждали, живые или мёртвые.

Мысли путались, перескакивали с одного на другое. Вчерашний бой. Золото в мешках. Знак, вышитый серебром.

Он провалился в сон быстро, как падают в холодную воду, без мыслей, в пустоту, где не было ни войны, ни леса.

А за стенами окопа, над лесом, оседал серый, безрадостный закат. Декабрьский день был коротким, холодным и, как всегда на войне, непредсказуемым.

Глава вторая

Тишина. Звенящая, неподвижная тишина, какая бывает только глубоко под землёй, или под толщей того, что на неё рухнуло.

Он не понимал, где находится. Тело зажато со всех сторон, пошевелиться невозможно, ни руку вытянуть, ни ногу подогнуть. Что-то тяжёлое лежит на груди, на плечах, на ногах, придавило, расплющило, вдавило в землю. Дышать трудно, рёбра не разгибаются, воздух входит тонкой, жалкой струйкой.

Пахнет землёй и кровью. Земля здесь сырая, глубинная, с запахом глины и корней. Кровь, старая, густая, она везде, она пропитала одежду, смешалась с грязью, засохла на лице коркой.

Он пытается открыть глаза, но веки слиплись. Пробует рукой, не двигается. Правая рука зажата, левая? Левая свободна? Нет, тоже придавлена, но, кажется, можно пошевелить пальцами.

Он собирает силы. Медленно, по миллиметру, вытягивает левую руку из-под тяжести, которая на ней лежит. Что-то скользкое, мокрое. Ткань? Кожа? Он не понимает. Пальцы нащупывают край, хватаются, тянут. Из последних сил он отгибает то, чем придавлен, — тело. Человеческое тело. Оно тяжёлое, мёртвое, неестественно подвижное, как мешок с мокрой глиной.

Он отбрасывает его в сторону, освобождая грудь, и воздух врывается в лёгкие судорожным, жадным вдохом. Боль, острая, режущая, пронзает левый бок. Ранен. Он ранен, и рана, кажется, серьёзная, потому что каждое движение отдаёт огнём, разливается по телу горячей, пульсирующей волной.

Вторая рука не слушается. Он пытается поднять её, оттолкнуться, но пальцы правой руки не двигаются, кисть висит плетью, и боль в плече подсказывает, вывих, а может, и хуже.

Он карабкается. Движение за движением, цепляясь здоровой рукой за край, за что-то скользкое, твёрдое, доску? камень? — подтягивая тело. Снег? Нет, не снег. Грязь. Мёрзлая, комковатая, перемешанная с пеплом и ещё чем-то, во что он старается не вглядываться.

Он вытирает лицо. Кровь и грязь, они залепили глаза, рот, ноздри. Плюёт, трёт рукавом, щурится, пытаясь разглядеть что-то вокруг.

Вокруг — тела. Их много. Они лежат вперемешку, вповалку, как поленья в поленнице. Он не может разобрать, лица стёрты, разбиты, обожжены. Он лежит среди них, на дне ямы, и стены её уходят вверх на два, на три человеческих роста.

Яма с трупами.

Он знает это место. Он был здесь. Это было…Амбар. Огонь. Крики. И потом — темнота, и этот запах, тяжесть мёртвых тел, придавивших его к земле.

Он хватается за стену, пытается подняться, но ноги скользят, и он падает на колени, упираясь руками во что-то мягкое, податливое. Потом снова, встаёт, цепляясь здоровой рукой за корни, торчащие из глинистого среза.

И в этот момент, когда он уже почти выбрался, когда пальцы левой руки нащупали край ямы, кто-то хватает его за правую. Ту, что не слушается. Холодные, цепкие пальцы смыкаются на запястье, сжимают мёртвой хваткой.

Он оборачивается.

Лицо под ним — серое, землистое, с провалившимися глазами. Но глаза эти смотрят, и губы шевелятся.

— Товарищ командир…

Голос глухой, как из-под воды.

— Товарищ командир, вставайте. Просыпайтесь.

— …просыпайтесь.

Озеров открыл глаза.

Над ним сырая, тяжёлая тьма землянки, разбавленная оранжевым отсветом догорающей свечи. Где-то капала вода, мерно, убаюкивающе. Пахло махоркой, шинельным сукном и ещё чем-то горьким, лекарственным.

— Командир, — голос Копылова прозвучал рядом, тихо, настойчиво. — Вставайте. Пора.

Михаил сидел на нарах, тяжело дыша, пытаясь отделить сон от яви. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Он посмотрел на свои пальцы, целые, живые, двигаются. Правой рукой пощупал левый бок, рёбра целы, крови нет.

— Сколько время? — спросил он, голос прозвучал хрипло, чужим.

— Без четверти двадцать, — ответил Копылов. Он стоял у входа, уже в маскхалате, с автоматом через плечо. — Все собрались. Ждём только вас.

Михаил кивнул, спустил ноги с нар. Тело ломило, голова была тяжёлой, но это была обычная, привычная усталость, та, что проходит через полчаса хода. Он нашарил сапоги, натянул, проверил, сухо ли внутри. Сухо.

В слабом свете он увидел своих — Журавль у выхода перематывал портянку, Змеев точил нож, Косогоров проверял автомат, сухо щёлкая затвором. Сухоруков и Белоус ждали наверху, снаружи.

— Все в сборе, — сказал Копылов. — Журавль тропу знает, я по компасу веду. Если без задержек — к утру будем на месте.

Озеров встал, поправил ватник, забросил за спину вещмешок.

— Выходим, — сказал он.

Лес встретил их темнотой и тишиной. Но тишина эта была неполной, с запада, откуда они пришли, доносилась глухая, размеренная канонада. Артиллерия работала всю ночь, не стихая ни на минуту. Снаряды рвались где-то за горизонтом, и слабые, оранжевые вспышки то и дело подсвечивали низкие облака, превращая их в кровавые, тлеющие раны. Света было ровно столько, чтобы не дать глазам привыкнуть к темноте, и ни на миг больше.

Они шли цепочкой, растянувшись на десяток метров, так, чтобы не потерять друг друга из виду, но и не сбиваться в кучу, удобную для пулемёта или гранаты. Журавль вёл, чутьё у него было звериное: он выбирал тропу между деревьями, обходил открытые пространства, не шумёл, не ломал веток. За ним: Копылов, потом Озеров, дальше остальные. Замыкал Белоус, он лучше всех читал след и мог заметить погоню раньше, чем она приблизится на выстрел.

Шли без света. Луна спряталась за низкими, тяжёлыми облаками, и лес казался сплошной, непроницаемой стеной. Но глаза привыкли, различали стволы, кусты, бугры на земле. Ноги ставили осторожно, с носка, чтобы не хрустнула ветка, не звякнула пустая гильза под сапогом. Дышали носом, пар выдаёт. Остановки, короткие, по сигналу ведущего, молча, присесть, прислушаться, и снова вперёд.

Не быстро, но верно. Каждый шаг, проверка: не провалиться ли в яму, не наступить ли на мину. Скорость: километр, редко два в час. За ночь, если повезёт, отмахают пятнадцать. Если нет, меньше.

Первый километр дался легко. Лес здесь был старый, сосновый, с высокими, чистыми стволами и редким подлеском. Снег лежал плотно, наст держал, нога проваливалась неглубоко, и шли почти бесшумно.

Потом лес сменился. Пошли берёзы и осины, кривые, низкие, с обломанными ветвями. Здесь война прошлась недавно. Снег был изрыт воронками, перемешан с землёй и щепой, идти стало труднее, нога то и норовила соскользнуть в яму, подмёрзшая корка ломалась с сухим, неприятным треском.

Журавль поднял руку — стоп. Присели, замерли. Озеров прислушался: впереди, шагах в пятидесяти, кто-то скрипел — металл, ветер? Нет, скрип был неравномерный, тяжёлый.

— Техника, — прошептал Копылов, придвинувшись ближе. — Битая.

Они осторожно двинулись дальше, и вскоре лес расступился, открывая поле, сплошь изрытое воронками. Посреди него, накренившись на бок, торчал танк. Т-34, наш, по силуэту узнал сразу. Башня была сбита, люк открыт, вокруг валялись гильзы, какие-то тряпки, пустая фляга. Гусеница слетела, лениво свешиваясь вниз, и ветер шевелил её, заставляя скрипеть на морозе.