Остромир Дан – МОРЪ книга II (страница 3)

— Командир, — Журавль подошёл неслышно, протянул горсть нашивок. — У всех собрали. Пять штук.

Озеров взял их, сунул в карман ватника.

— Отходим, — приказал он. — По одному, с интервалом. Журавль, замыкаешь.

Они уходили так же бесшумно, как пришли. Сначала Змей и Косой, потом Копылов со своими, потом остальные. Озеров остановился, пропуская всех вперёд. На дороге осталась машина, объятая пламенем, чёрный дым, оранжевые языки, запах горелой резины. Золото плавилось, капало сквозь днище, застывая на снегу жёлтыми, неправильными каплями.

В лесу было тихо. Только хрустел снег под ногами, да тяжело дышали люди, уносящие в себе эту тишину, этот холод, этот знак, вышитый серебром на чёрной ткани.

Задание было выполнено. Потери? Ни одного убитого, двое легкораненых. Всё было правильно. Всё было по-военному. «Война войной», — подумал он опять, но слова эти звучали теперь пусто, как гильза, из которой вылетел заряд. Потому что война, которую он знал, не собирала золотые коронки в мешки.

Он прибавил шагу, догоняя своих. Лес смыкался за его спиной, скрывая дым, огонь и то, что осталось на дороге.

Через сутки тяжёлого пути, пробираясь сквозь заснеженные болота, по колено в ледяной жиже, где мрачные ельники, ветви которых смыкались над головой, пропуская лишь серый, скудный свет, отряд вернулся к своим.

Их подразделение окопалось на небольшой возвышенности, у самого края леса. Здесь, на пятачке отвоёванной у немцев земли, развернули полевой госпиталь. Полк вёл наступление, и раненые поступали всё чаще, их везли на повозках, несли на плащ-палатках, тащили на себе санитары, проваливаясь в воронках. Лесисто-болотистая местность, с её топями и замшелыми валунами, затрудняла продвижение хуже любого пулемётного огня: техника вязла, дороги развозило, и каждый километр давался кровью.

Штаб располагался в блиндаже, вырубленном в склоне возвышенности. Стены его были сложены из крепких брёвен, лиственница, не гниющая в сырости, диаметром в добрую ладонь, уложенных в три наката. Каждый слой тщательно пересыпался землёй, утрамбовывался, и оттого сооружение казалось не временным укрытием, а частью самой земли, прочным, надёжным, почти вечным. Вход замаскировали ветками и пластами дёрна, лишь небольшая труба буржуйки торчала наружу, да земляная лестница, вырубленная в мерзлоте, вела вниз, в спасительную глубину.

Внутри было тесно, но грамотно организовано. Вдоль стен тянулись двухъярусные нары, сколоченные из неструганых досок, пахнущие смолой и потом. В центре стоял грубо сколоченный стол из тех же досок, за которым сейчас склонились над картами двое офицеров, помощники командира. В углу пыхтела чугунная буржуйка, раскалённая докрасна. Её топили артиллерийским порохом, лучшего топлива в этих краях не найти: горит жарко, долго, а главное, всегда под рукой в ящиках со снарядами. От печи расходилось уютное, тяжелое тепло, смешиваясь с запахом раскалённого металла, махорки и прелой шинельной ткани.

Стены блиндажа обшили досками кое-как, внакрой, щели между брёвнами заткнули мхом, старый, дедовский способ. Вдоль стен на вбитых гвоздях висели каски, противогазы в брезентовых сумках и вещевые мешки, всё это казалось неотъемлемой частью быта, такой же привычной, как коптилка на столе или цинковая кружка с недопитым чаем.

У стола, освещённого тусклым, дрожащим светом керосиновой коптилки, сидел подполковник Рябинин. Он был высок, худ, с седыми висками и глубокой морщиной между бровей, следствием бессонных ночей и постоянного напряжения. Левая рука его покоилась на столе поверх карты, перебинтованная, с заметно распухшими пальцами. Ранение было свежим, бинты ещё не успели пропитаться йодом до конца, и по краям их проступали тёмные, бурые пятна.

Вокруг кипела штабная работа. Помощники командира, капитан с повязкой на глазу и молодой лейтенант с тонкими, нервными чертами лица, отмечали на карте красными карандашами продвижение наших частей, синими, предполагаемые позиции противника. Говорили вполголоса, отрывисто, как говорят люди, привыкшие, что каждое слово может стоить жизни.

Когда Михаил вошёл, помощники на мгновение оторвались от карт, бросили короткие взгляды на вошедшего, оценивающие, привычные и вновь погрузились в свою работу.

— Озеров, — Рябинин при виде старшего лейтенанта заметно оживился. Обветренное лицо его, измождённое, с мешками под глазами, тронула редкая для этих мест улыбка — скорее движение губ, чем выражение. — Живой. Докладывай.

Михаил вытянулся, доложил коротко, по-военному: выход к дороге, засада, бой. Пятнадцать убитых, остальные ушли. Свои потери — двое легкораненых.

Рябинин слушал, не перебивая, только кивал изредка. Когда речь зашла о мешках с золотом, бровь его дрогнула. А когда Озеров достал нашивки и разложил их на столе, чёрные лоскуты с вышитым серебром знаком, в блиндаже воцарилась напряжённая тишина.

Помощники отложили карты. Капитан с повязкой подошёл ближе, склонился над столом. Лейтенант, нервно облизнув губы, замер у стены, не решаясь приблизиться.

— Это что? — спросил Рябинин, беря одну нашивку в здоровую руку. Поднёс к свету коптилки, повертел. — Не нашивки СС. Не «Мёртвая голова». Не руны. Что за чертовщина?

— Не знаю, товарищ подполковник, — ответил Озеров. — Но они есть. У пятерых из пятнадцати убитых.

— А золото? — Рябинин отложил нашивку, посмотрел на Озерова в упор.

— Коронки, — тихо сказал Михаил. — Зубные. В мешках. Много.

Капитан с повязкой, чья фамилия была Сомов, тихо выругался сквозь зубы.

— Я читал рапорты, — сказал Рябинин, и голос его стал глуше. — Ещё в сорок третьем. Про концлагеря. Там это… обычное дело. Золото выдирали у заключённых, у живых и у мёртвых. Отправляли в рейхсбанк. А людей — в печи. — Он помолчал. — Но чтобы у полевых частей, на передовой…

Он не договорил. Все понимали, что это значит. Война, которую они знали, имела свои правила — жестокие, кровавые, но всё же правила. То, что пришло с этими нашивками и мешками с коронками, лежало за гранью этих правил.

— Машину сожгли? — спросил Рябинин.

— Вместе с мешками, — ответил Озеров.

Подполковник долго смотрел на него. Потом кивнул — жёстко, одобрительно.

— Правильно сделал. Нечего нам с этим золотом дело иметь. Не наше оно. Не по праву.

Он собрал нашивки в одну стопку, сунул в полевую сумку.

— Отправлю в штаб армии. Пусть там разбираются. А у меня для тебя другое дело.

Он развернул карту, прижал её к столу краем бинокля.

— Тут, — он ткнул пальцем в точку в двадцати километрах южнее, — три дня назад ушла разведгруппа. Пять человек. Капитан Семён Шубин и его бывалые ребята, опытные. Были на особом задании — проверяли информацию о крупной переброске немецких войск к линии фронта. Связи с ними нет вторые сутки.

— Может, рация вышла? — спросил Озеров, хотя сам понимал, что звучит это неубедительно.

— Может, и вышла, — Рябинин поднял глаза. — Но Шубин — мужик надёжный. У него инструкция: каждые шесть часов выходить на связь.

Он помолчал, постукивая карандашом по карте. Жест был нервным, несвойственным этому обычно сдержанному человеку.

— Они не могли просто так пропасть. Опытные разведчики. Что-то случилось. Может, наткнулись на что-то… важное.

Он посмотрел на Озерова тяжело, с той особой прямотой, которую позволяют себе только фронтовики.

— Даю тебе три часа на сборы. Возьми самых опытных. Шубина найти — живым или мёртвым. И выясни, что он узнал.

— Разрешите идти? — спросил Озеров.

— Иди. — Рябинин протянул ему сложенный листок — координаты, пароли, явки. — И вот ещё что, — добавил он, когда Михаил уже повернулся к выходу. — Те немцы, которых вы вчера положили… с этими нашивками… они шли с юга. С той же стороны, куда ушёл Шубин. Надеюсь, что это не совпадение.

Озеров кивнул, не оборачиваясь. Вышел в сырой, тяжелый сумрак зимнего дня, глубоко вдохнул, воздух обжёг лёгкие холодом и запахом пороховой гари.

Три часа. Мало. Но достаточно, чтобы подготовиться. Он знал, кого возьмёт: Журавля — надёжного, чуткого, видящего лес; Копылова — старого цыганского волка, который выживал там, где другие умирали; Змеева — быстрого, злого, безжалостного. Ещё двоих — из тех, кто вернулся с ним сегодня, кто ещё не успел отогреться, но уже готов был идти снова.

Он прошёл к своей землянке, на ходу проверяя автомат, перебирая в голове маршрут. В кармане ватника, лежали нашивка, одну он оставил себе. Не сказал Рябинину. Зачем, не знал сам.

Окоп, в котором расположились его бойцы, был вырыт на склоне, у самого корня старой ели. Ствол дерева, расщеплённый осколком, нависал над бруствером, как сломанное копьё. Внутри было тесно, на четверых, а их набилось семеро, включая легкораненых, которые отогревались после перевязки. Земляные стены обмерзли, но в глубине, где горела жестяная банка с трофейным парафином, было почти тепло.

Пахло щами, жидкими, но наваристыми, с капустой и консервой. Полевая кухня, приткнувшаяся за бугром, дала второе за день: перед наступлением всегда кормили горячим. Хлеба не было, сухари, размоченные в баланде, но ели жадно, хлебая из общих котелков, передавая по кругу. Кто-то уже докуривал последнюю самокрутку, кто-то зашивал распоровшийся ватник, на фронте эти дела не терпели отлагательств.

Озеров спустился к ним, перешагивая через ноги, присел на пустой ящик из-под снарядов. Усталость навалилась сразу, как только он оказался в тепле, потяжелели веки, заболели суставы.