Остромир Дан – МОРЪ книга II (страница 2)

За Копыловым, ближе к дороге, расположились двое молодых: Александр Змеев, «Змей», и Иван Косогоров, «Косой». Змеев был худым, длинным, с острым, птичьим лицом и нервными, вечно холодными пальцами. Ему едва исполнилось двадцать, он попал в роту после училища, и война ещё не успела наложить на него свой грубый отпечаток. Он был быстр, решителен и, как заметил Озеров, немного жесток, убивал без колебаний и без сожаления. Косогоров, напротив, был медлителен, коренаст, с широким, спокойным лицом рязанского крестьянина. До войны он работал плотником, и в окопах умудрялся делать из подручных материалов такие вещи, что диву давались все, и табуретки, и ложки, и даже портсигары из гильз. В бою он был надёжен, как каменная стена, но стрелял плохо, и Озеров старался не ставить его на огневые позиции.

Дальше, в сторону леса, затаились остальные: сержант Семён Белоус — маленький, чернявый, вертлявый, лучший минер в роте; пожилой красноармеец Пётр Сухоруков, которого все звали «Сухой» — он был плотным, молчаливым и вечно держался рядом со старшиной; братья Вяткины, Илья и Фёдор, оба крепкие, светловолосые, из-под Кирова; и ещё десяток имён, которые Озеров держал в голове, стараясь не думать о том, сколько из них останутся живы к весне.

Он перевёл взгляд на дорогу. Узкая, разбитая колея, ведущая от Гумбиннена на юг, к Инстербургу, была пуста. Снег на ней был утоптан, но свежих следов машин не видно. Если немцы и пойдут, то скорее всего к вечеру, разведка предпочитала темноту.

— Командир, — тихо позвал Белоус, выползая из-за куста. — Там, в лощине, воронка большая. Схожу, гляну? Может, кто залёг?

Озеров покачал головой. Не время. Не место. Они и так залезли слишком далеко, в нейтральную полосу, где каждый куст мог быть заминирован, а каждый силуэт, чужим.

— Лежи, — приказал он шёпотом. — Всем лежать. До темноты.

Слева от него, метрах в пятнадцати, шевельнулся Косогоров. Озеров повернул голову. Косой показывал рукой в сторону леса, что-то беззвучно говорил губами. Озеров не понял, приподнялся на локте, всматриваясь в серую, мёртвую чащу.

Ничего.

Только ветер шевелил голые ветки, да где-то далеко, за лесом, ухала артиллерия, глухо, размеренно, как бой часов, отмеряющих время до вечера.

— Тихо, — прошептал Копылов, не отрываясь от прицела. — Там кто-то есть.

Озеров замер. Сердце забилось ровнее, чаще, тело само переходило в боевой режим, без команды, без мысли. Он вслушивался в тишину, стараясь уловить в ней чужеродный звук.

И услышал.

Сначала, скрип. Слабый, осторожный, как скрип половицы под ногой вора. Потом шорох, не ветер.

— Журавль? — одними губами спросил Озеров у Копылова.

Тот мотнул головой — нет.

Рука Озерова сама легла на цевьё ППСа. Пальцы, замёрзшие и неловкие, нашарили предохранитель. Он смотрел в ту сторону, откуда шёл звук, и видел только серые стволы, сплетение ветвей, комья снега на поваленных деревьях.

Из кустов, медленно, словно нехотя ступая по замёрзшей земле, вышел лось.

Был он крупным, старым, рога сбиты, шерсть на боках свалялась, висела клоками. Остановился на опушке, повёл ушами, повернул голову в сторону лежавших людей. Глаза его, чёрные, влажные, смотрели без страха. Он стоял и смотрел на группу Озерова, на воронки, на переломанные деревья, на всё, во что превратили его лес.

«Война войной, — подумал Озеров, не опуская прицела, — а жизнь хоть как-то, продолжает выживать в этих краях».

Лось постоял ещё с минуту, глубоко вздохнул, пар из ноздрей ударил густыми клубами и, не спеша, скрылся в чаще.

В этот момент из кустов справа, пригнувшись, вынырнул Журавль. Лицо его было напряжённым, он двигался быстро, бесшумно, и Озеров сразу понял, неспроста.

— Командир, — Журавль присел рядом, голос его едва был слышен, — идут. С юга, по просёлку. Человек тридцать, грузовая машина. Метров четыреста, не больше.

— Порядок? — спросил Озеров, уже мысленно разворачивая карту боя.

— Колонной. Впереди двое, потом группа, за ними машина, сзади ещё человек пять. Идут не густо, по сторонам не смотрят. Дорога, — он кивнул в сторону разбитой колеи, — через лощину пойдёт, прямо на нас.

Озеров взглянул на дорогу. Лощина, о которой говорил Журавль, была в двухстах метрах слева, естественная низина, поросшая кустарником, где дорога сужалась, проходя между двумя старыми, разбитыми снарядами дубами. Лучшего места для засады трудно было придумать.

— Всем слушать меня, — голос Озерова стал жёстким, отрывистым. — Занимаем позиции по обе стороны дороги. Журавль, Змей, Косой — на левый фланг, за тот бугор. Копылов — с тремя ребятами на правый, за овраг. Белоус — поставишь две мины в ста метрах за лощиной, чтобы отрезать отход. Всем залечь, не стрелять до моей команды. Машину — не бить. Водителя снять, остальное — по пехоте.

Бойцы разошлись бесшумно, как тени. Озеров остался на месте, у поваленного дуба. Отсюда хорошо просматривалась вся лощина и подступы к ней. Он перезарядил автомат, проверил гранату — Ф-1, «лимонку», — лежала наготове за отворотом ватника.

Ждать пришлось недолго. Через пятнадцать минут на дороге показались двое. Шли вразвалочку, автоматы на плече, курили. В серых шинелях, пилотках, без касок, обслуга или тыловики. За ними, шагах в тридцати, растянулась цепочка солдат, человек двадцать, с карабинами, в касках, шли сосредоточенно, но без особой осторожности. Дорога была их, они чувствовали себя хозяевами.

Замыкал колонну грузовик «Опель Блиц», с брезентовым верхом, двигался медленно, урча мотором, из-под колёс летела жидкая грязь.

Озеров ждал. Головные прошли мимо него, углубились в лощину. Группа солдат, тоже. Машина подползла к сужению, водитель сбавил ход, выглянул в окно, оценивая проезд между дубами.

— Огонь, — сказал Озеров негромко, будто выдохнул.

Выстрел Копылова из трофейной винтовки прозвучал сухо, коротко. Водитель дёрнулся, уронил голову на руль. Машина остановилась, перекрыв дорогу.

И тут же ударили с двух сторон. Короткие очереди из автоматов, хлёсткие, плотные. Косой бил из своего ППС длинными очередями, не жалея патронов. Журавль стрелял прицельно, короткими, по двое-трое. Змей, как всегда, бил наверняка, каждого, в кого целился, валил с первого раза.

Немцы не ждали. Первые минуты они метались, падали, пытались отстреливаться, но пули летели отовсюду, и понять, откуда именно, было невозможно. Двое попытались залечь за колесом машины, Копылов снял их одним выстрелом, пуля пробила борт, рикошетом ударила в голову.

Озеров не торопился. Он ждал, когда в колонне начнётся организованное сопротивление. Но его не было. Те, кто остался жив, человек семь-восемь, бросились назад, к лесу, перебежками, пригибаясь.

— По уходящим! — крикнул Озеров, вскинул автомат, дал очередь вдогонку. Двое упали. Остальные скрылись в кустах.

Тишина наступила внезапно. Только мотор машины шипел, да где-то в лесу, далеко, всё так же ухала артиллерия.

— Осмотреть всех, — приказал Озеров, поднимаясь. — Беглых не преследовать.

Копылов уже шёл по дороге, заглядывая в лица убитых, коротко тыкая стволом тех, кто шевелился. Журавль и Змеев обходили колонну с другой стороны.

— Командир, — позвал Змеев, — глянь-ка.

Озеров подошёл. Змеев стоял над убитым немцем, молодым, с бледным, застывшим лицом. Он лежал на спине, руки раскинуты, шинель расстегнута. На левом рукаве, выше локтя, темнела нашивка. Не привычный орёл со свастикой, не руна СС. Что-то другое.

Озеров наклонился. Ткань была плотная, чёрная, на ней, вышитый серебряной нитью знак. Ромб, и поверх него, кельтский крест, с равными перекладинами, вписанный в ромб. Работа была тонкой, не фабричной, ручной.

— Смотри, — Журавль подошёл с другой стороны, в руках он держал пилотку с таким же знаком, приколотым сбоку. — У этого тоже. И вон у того.

Они быстро обшарили убитых. У пятерых из двенадцати на форме были эти знаки, на рукавах, на воротниках, на фуражках. Среди них были и офицеры, судя по петлицам, и рядовые. Знак не был каким-то особым отличием, он был меткой.

— В машине, — Косогоров высунулся из кузова. — Там мешки.

Озеров подошёл. Мешки были небольшие, холщовые, по два-три пуда каждый, стояли в кузове, прикрытые брезентом. Он развязал один. На свет блеснуло золото.

Не слитки. Не монеты.

Золотые коронки. Сотни. Может, тысячи. Они были сложены вперемешку, с обломками мостов, с какими-то мелкими кольцами и цепочками, кто-то выбивал их из мёртвых ртов, торопился, не разбирая, и бросал в мешки.

Озеров стоял, глядя на эту груду, и чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, шевелится холод. Не от погоды. Другой. Глубинный.

— Командир, — Журавль заглянул через плечо, и лицо его, обычно живое, насмешливое, стало серым. — Это ж... это ж с людей...

— Знаю, — перебил Озеров. Голос его был ровным, чужим. — Срезай нашивки. Все, у кого есть. Машину — сжечь. Вместе с этим, — он кивнул на мешки. — Всё сжечь.

— Может, как трофеи? — осторожно спросил Копылов. — Начальству сдать?

— Сказал — сжечь, — Озеров повернулся к нему, и в глазах его было что-то, отчего Копа отступил на шаг и больше вопросов не задавал.

Пока бойцы собирали нашивки, обыскивали карманы убитых, стаскивали в кучу трупы, Озеров отошёл в сторону. Он смотрел на дорогу, на разбитую колонну, на дым, поднимающийся от костра, который уже разжигали в кузове грузовика. В голове была пустота. Не та, когда не о чем думать, а та, когда мыслей слишком много, и они все, как осколки, острые, режущие.