Остромир Дан – МОРЪ книга II (страница 1)

МОРЪ книга II

От автора

В продолжении книги «МОРЪ» мы снова будем исследовать глубины зла и его последствия. Данная книга, полностью художественная фантазия автора, но за основу взяты реальные события Второй мировой войны, те ужасы, что она оставила как шрамы на теле нашего народа. Персонажи вдохновлены реальными людьми того времени в знак признания их доблести и мужества. Те, кто прошёл тот ад и вышел победителем, заслуживают памяти поколений. Память — это не только скорбь. Это ещё и защита. Это тот незримый щит, который не даёт тьме поглотить нас снова.

В книге могут содержаться описания крови, насилия, сцен курения и употребления алкоголя, а также ужасов войны. Автор полностью осуждает любые формы жестокости, насилия и зависимостей. Эти элементы служат исключительно для создания достоверной исторической атмосферы, погружения в эпоху и раскрытия характеров персонажей, переживших трагедию войны.

Добро пожаловать, дорогой читатель. Пусть эта книга напомнит нам о цене мира и о том, что зло, каким бы древним и всесильным оно ни казалось, отступает перед теми, кто помнит, кто верит и кто готов защищать жизнь, несмотря ни на что.

Вечная память павшим. Вечная благодарность живым.

Глава первая

Поле не было полем в привычном смысле. Оно превратилось в географию разрушения, кратер за кратером, воронка за воронкой, словно земля здесь болела оспой, и язвы её не заживали, а только множились. Снаряды и мины перепахали верхний слой так тщательно, будто кто-то гигантским плугом прошёлся по этому клочку Восточной Пруссии, выворачивая на поверхность глину, битый кирпич и корни деревьев, что торчали теперь из склонов воронок, как переломанные пальцы мертвеца.

Снег, выпавший неделю назад, не лёг ровно. Он запорошил дно воронок, забился в трещины, но не смог скрыть главного. Земля здесь была чёрной, маслянистой, перемешанной с ржавым железом и щепой. Кое-где из-под снега торчали стволы, не деревьев, а тех, что были деревьями ещё месяц назад: голые, обугленные, расщеплённые вдоль волокон. Они напоминали остовы кораблей, потерпевших крушение в этом море грязи и льда.

Запах стоял тяжёлый, сложный. Пахло сырой землёй, той глубинной, вечной сыростью, что держится в грунте до самой весны. Пахло ржавчиной, мазутом и тем особым, сладковато-приторным духом, который остаётся там, где мясо и металл соприкоснулись с большой силой. Кровь здесь была везде, она въелась в глину, смешалась с мазутом, замерзла в колеях, оставленных танками, но почти не чувствовалась отдельным запахом. Она стала частью земли, как вода или глина.

Холод, который стоял с утра, был балтийский, сырой, липкий, пронизывающий. Он не щипал щёки и не заставлял хрустеть снег под ногами. Он проникал внутрь, медленно, методично, высасывая тепло из-под ватных курток, из-под шинелей, из-под нательного белья, которое за сутки так и не успело высохнуть от пота. Этот холод не атаковал, он осаждал.

Лесополоса, в которой залёг отряд, тянулась вдоль разбитой дороги километра на полтора. Полоса старых, корявых дубов и низкорослого кустарника, чудом уцелевшая после артподготовки. Деревья здесь были изранены, но держались. Осколки изрезали кору, сбили ветви, но стволы стояли, и их мёртвая, серая кора сливалась с маскировочными халатами бойцов, делая их частью этого зимнего, вымороженного пейзажа.

Люди лежали в цепочку вдоль опушки, на расстоянии трёх-четырёх шагов друг от друга. Двадцать пять человек. Три недели назад их было вдвое больше. Рота, которой командовал старший лейтенант Озеров, входила в состав разведотдела 3-го Белорусского фронта, не строевая часть, а особая, для глубокой разведки и диверсий. Такие роты жили недолго. Их задачи были сложными, потери, высокими, пополнение, редким. Три недели назад они потеряли семерых под Гумбинненом, когда нарвались на засаду. Ещё четверых, на минном поле при переходе линии фронта. Остальные ушли с ранениями, болезнями, обморожениями, война съедала людей не только пулями.

Сейчас они ждали. Задача, полученная от штаба, звучала просто: «В полосе 11-й гвардейской армии, южнее трассы Гумбиннен — Инстербург, возможен выход разведывательной группы противника. Выявить, ликвидировать. Задача рутинная, опасная, привычная.

Михаил Озеров лежал у ствола поваленного дуба, приваленного к другому, ещё живому, дереву так, что между ними образовался естественный угол, укрытие от ветра и, возможно, от пуль. Ему было двадцать девять, но в тусклом свете декабрьского утра, с небритой щекой и запавшими глазами, он выглядел старше. Под маскировочным халатом из белой ткани, угадывалась ватная куртка образца сорок первого, доставшаяся ему ещё под Москвой. Правая рука, сжимала рукоять ППС-43, короткий, удобный, надёжный. Левую руку он держал под ватником, не от холода, а по привычке. Там, висел на шнурке маленький, тёмный образок, который он никогда не снимал. Не вера, скорее память.

Справа от него, метрах в трёх, уткнувшись лицом в сгиб локтя, лежал сержант Николай Журавлёв, «Журавль». Ему было двадцать три, но с лица нельзя было дать и восемнадцати: круглое, румяное, с редкой рыжеватой щетиной и глазами, которые всегда смотрели с каким-то удивлённым любопытством, будто война была для него странной и нелепой задержкой перед настоящей, правильной жизнью. Он был разведчиком от Бога, бесшумным, быстрым, чутьём понимавшим лес лучше, чем любой немец. В Донбассе, до войны, он работал на шахте, и там, под землёй, выучился терпению и умению ждать.

— Журавль, — тихо позвал Озеров.

Сержант приподнял голову, стряхивая с маскхалата крошки замёрзшей земли.

— Слышь, — Озеров говорил едва слышно, одними губами, — тут наши бают, на той неделе фронт прорвали под Инстербургом. Черняховский, говорят, три армии бросил. Немца повалили.

Журавль помолчал, обдумывая. Потом ответил так же тихо:

— Прорвать — не значит взять. Они тут, в Пруссии, каждую деревню в крепость превратили. Дзоты, надолбы, мины. Мой батя, царство ему небесное, говаривал: первую мировую здесь воевал, так говорил, немец в Пруссии как клещ. Впился, не оторвёшь.

Он зябко передёрнул плечами и вдруг, словно вспомнив что-то тёплое и далёкое, добавил:

— А у нас под Шахтёрском, в Дубовом, Новый год встречали... Эх, и было дело...

Он замолчал, будто сам удивился, что сказал это вслух. Озеров не торопил. В разведке, в засаде, время тянулось медленно, и такие разговоры, шёпотом, вполголоса, краем уха следя за лесом, были единственным способом не сойти с ума от холода и ожидания.

— Дубовое — село знатное, — продолжил Журавль, и голос его стал каким-то другим, будто он рассказывал сказку детям. — Под самим Шахтёрском, в лощине. Дома белые, ставни резные, сады на три улицы. У нас в хате печь мать топила так, что за порог выходить не хотелось. Отец ещё до войны, до тридцать седьмого, забойщиком был, потом его... ну, ладно. А в тридцать девятом, помню, Новый год как встречали. Мне восемнадцать стукнуло, я уже на шахте работал, в ночную смену. Так нас тогда в первую смену поставили, чтобы мы до шести отработали, а к восьми — за стол.

Он усмехнулся, глядя куда-то поверх обгорелых стволов.

— Мать моя, Царствие ей Небесное, готовить была мастерица. Наваристые щи с мясом, холодец из свиных ножек — прозрачный, как стекло, с хреном. Вареники с вишней, сметана густая — ложка стоит. А на стол — скатерть белая, бабушкина ещё. Отец достал... достал тогда бутылку первача, хорошего, свойского. Сам гнал, знаешь, как умел.

Журавль понизил голос почти до дыхания.

— А за окном — снег, тихо, звёзды. В саду яблони голые, на них иней. Мы вышли на крыльцо, встали, смотрим на небо. Мать говорит: «Ну, Коленька, с Новым годом. Чтоб здоров был. Чтоб всё у тебя хорошо было». А отец... отец обнял меня, знаешь, как мужик мужика. И сказал: «Ты теперь главный в доме. Гляди за матерью». А через год его... не стало.

Он замолчал, и тишина повисла между ними тяжёлая, полная того, что не выговорить.

— А пели, — добавил он вдруг, — «Ой, мороз, мороз». Соседи пришли, тётка Клава, дядя Ваня из крайней хаты. Гармонь у нас была, «хромка», дядя Ваня играл. И мы пели, все вместе, до самого утра. А на утро мать блины пекла, с мёдом. Вспоминаешь — и тепло становится.

Он потёр лицо рукавицей, словно стирая с него это тепло, и снова стал разведчиком Журавлёвым, промёрзшим, настороженным, готовым к бою.

— Ладно, командир, — сказал он уже другим голосом, — пойду гляну, что там справа, у Змеева.

И, не дожидаясь ответа, бесшумно отполз в кусты.

Озеров остался один. Он знал Журавлёва уже полгода, с тех пор, как того перевели в роту из штрафников. История у сержанта была тёмная: то ли под трибунал попал за самоволку, то ли за драку с особистом. Но воевал он так, что про штрафбат забыли, представили к медали «За отвагу», а Озеров взял его в разведку. Надёжный был паренёк. И живучий.

Слева от командира, в ложбине между двумя воронками, устроился старшина Егор Копылов «Копа». Ему было под сорок, и в роте он считался стариком. Он был потомственный цыган. Лицо его, изрытое оспинами и обветренное до синевы, напоминало картофелину, которую забыли в погребе до весны. Говорил он мало, но всегда по делу. Воевал ещё с тридцать девятого, финскую прошёл, потом отступление сорок первого, потом Сталинград. Был дважды ранен, один раз, тяжело. В разведку ходил неохотно, но когда надо, шёл и делал своё дело тихо, умело, без лишнего геройства. Сейчас он лежал, уткнувшись в приклад снайперской винтовки, трофейной маузеровской, с оптическим прицелом, которую забрал у убитого немецкого снайпера под Витебском.