Остин Сигмунд-Брока – Сказать по правде (страница 50)

Его признание выбивает меня из колеи. Я ничего не говорю, потому что на самом деле не знаю, как реагировать на то, что я сейчас услышала. Но Брендан не ждет моего ответа. Он набирает в грудь воздуха, чтобы продолжить, и пронзительно смотрит мне в глаза.

И тут же возвращается напряжение в груди, которое угрожает лишить меня дара речи.

– Брендан, я не…

– Я должен это сказать, – порывисто перебивает он. Мне хочется отступить, но перила не пускают.

Он берет меня за руку, и я хочу вырваться. Хочу протиснуться мимо него и убежать внутрь, исчезнуть, потому что знаю, к чему он ведет. По румянцу на щеках, дрожи в пальцах, по жгучему, всеобъемлющему чувству у него в глазах.

А я не готова это услышать. На танцполе я ненадолго смогла потеряться в этом ужасном-ставшем-прекрасным вечере. Но чем больше Брендан говорит, тем сильнее мне приходится подавлять чувство, что я не заслужила все это – не заслужила его. Я избалованная. Жалкая. Во мне нет ничего общего с той девушкой, какой считает меня Брендан, и скоро он это поймет.

– Я люблю тебя, – говорит он. Слова срываются с его губ и скрываются за ревом океана. – Я люблю тебя, Кэмерон, – громче повторяет он.

Мгновение это признание висит между нами. Его грудь раздувается, как будто теперь, раскрыв свои чувства, он может свободно дышать. Он улыбается, и его лицо сияет в лунном свете. Я хочу жить в этом моменте вечно, смотреть на него и любоваться тем, какой он красивый изнутри и снаружи, пока слова отдаются эхом у меня в ушах.

Но выражение его лица меняется. Брови хмурятся, глаза тускнеют. Он ждет моего ответа. Ну конечно. Я открываю рот, чтобы признаться в ответ, улыбнуться и поцеловать его. Это не будет ложью. Конечно, я его люблю… и именно это осознание лишает меня дыхания и сковывает язык. Но я не гожусь для него. Нам обоим будет лучше, если мы перестанем игнорировать то, что знаем в глубине души со дня первого разговора.

– Я… не могу.

Я вырываю руку из его хватки и убегаю. От слез все плывет, но я не могу разрыдаться прямо здесь. Мне нужно сбежать, но мешают туфли, дурацкое платье и мили океана.

Я направляюсь в туалет. На танцполе играет медленная музыка, и десятки пар обнимаются, покачиваясь, как море под нами. Я спешу пересечь зал, молясь, чтобы никто меня не заметил.

Но в узком коридоре я останавливаюсь. Перед туалетом стоит девушка в слезах, прижимая телефон к мокрой щеке.

Это Бетани Бишоп. Пару секунд она меня не замечает, и я слышу ее разговор:

– Он ушел с Ким Шеферд посреди зимнего бала. Как будто я – пустое место.

Нетрудно догадаться, что происходит. Джефф Митчелл никогда не отличался порядочностью.

Бетани смотрит на меня. Узнает… замечает слезу у меня на щеке, влажный лоб. Она поспешно вешает трубку.

У меня бурлит в животе. Сначала кажется, что это морская болезнь, но потом я узнаю это чувство. Горький, маслянистый поток пробегает по моим венам.

– Бетани, – говорю я со знакомой ухмылкой, – тебе некого винить, кроме себя. Я еще в сентябре говорила – не стоит липнуть к Джеффу. Помнишь?

Жестокость возвращается легко, притупляя боль в груди и отвлекая от разбитого сердца.

– Ты знала, что ему всегда будет на тебя плевать. Знала, что тратишь время зря, пытаясь заставить его полюбить тебя. Теперь ты осталась ни с чем и сама в этом виновата.

Хорошо все это высказать. Даже если я говорю не только о Бетани.

На мгновение я снова могу дышать.

Я сужаю глаза.

– Ты жалкая, – говорю я, вытягивая слова из колодца гнева, который нашла глубоко в себе.

Бетани морщится. Ее глаза стекленеют от боли, которой она не понимает. От этого мне не становится легче – просто не так, как раньше. Но с этим я могу справиться. Вину и угрызения совести проще переварить, чем пустую тоску, которая меня ждет. Они – мои давние друзья, единственные, которые никогда меня не оставят.

Я хочу, чтобы Бетани ударила в ответ, сказала, что я ужасная. Стерва. Я этого заслуживаю: пылких, гневных слов, взглядов, полных ненависти. Вместо этого у нее дрожат губы, и питающий меня огонь теряет жар. Я отворачиваюсь, пока он не погас полностью.

Но оказывается, что коридор уже не пустой. Передо мной стоит Брендан, и я зажата между ним и Бетани, которая сбегает в незапертый мужской туалет.

На его лице ужас, отвращение и разочарование. Его глаза находят мои, и в моей груди поднимается разрушительная волна. Он все слышал.

Накатывает безумное желание смеяться, потому что он выглядит в точности так же, как Эндрю много недель назад, в клубе.

«Вот и хорошо»

– Не стоит так удивляться, – говорю я ему. – Я на самом деле такая. Та же девчонка, которая назвала тебя Блевотным Бренданом. Ничего не изменилось.

Брендан качает головой, напрягая мышцы шеи.

– Неправда. Я видел тебя настоящую.

Теперь я смеюсь. Потому что знаю, что нужно ему сказать.

– Это была игра, – снисходительно говорю я, вспоминая то, что он говорил мне много недель назад. Изображать насмешку физически больно, но я понимаю, что нужно сделать это, чтобы заставить его забыть меня, чего мы оба и заслуживаем. – Ты сам сказал, Брендан, – помнишь? Я тебя использовала. – Как я и ожидала, он морщится с болью в глазах. – Я притворялась другой, чтобы лучше себя чувствовать. Только это было не ради Эндрю. А ради себя. Это, – я указываю на растущую пропасть между нами, – было ненастоящим.

Слова врезаются в него, одно за другим, и разбивают сердце. Я впитываю боль, позволяя ей течь под кожей, пока не остается ничего, кроме нее.

Годами я боялась, что превращусь в свою мать. Но никогда не задумывалась о том, каково это – стать отцом. Теперь я знаю.

Я прохожу мимо Брендана. Он за мной не идет.

Глава 40

На улице царит тишина, когда два часа спустя такси высаживает меня перед домом. Остаток вечера я провела, запершись в туалете на нижней палубе, пока яхта не вернулась в порт. Я ускользнула, прежде чем кто-нибудь успел меня заметить, дошла пешком до ближайшей остановки автобуса, час промучилась в ужасном общественном транспорте Лос-Анжелеса и вызвала такси, только когда до дома было достаточно близко, чтобы эта поездка не опустошила мой счет в банке.

Дома я появилась продрогшая насквозь и с онемевшими ногами.

– Кэмерон?

В гостиной горит свет. Мама стоит за стойкой с чашкой кофе в руках, словно ждет меня. Небывалое дело.

– Как ваш бал? – спрашивает она.

Я сбрасываю туфли и морщусь, когда затекшие ступни расслабляются на ковре.

– Отлично, – бормочу я, пересекая гостиную в сторону своей комнаты. Последнее, что мне сейчас нужно, – оказаться втянутой в разговор о том, что не дает матери уснуть.

– Я слышала про стажировку, – говорит она, когда я миную кухню. Я застываю на месте. – Мне кажется, нам нужно об этом поговорить. Ты в порядке?

Я удивленно раскрываю рот. Она никогда меня об этом не спрашивала. Ни тогда, когда отец не сказал, что приедет в город на встречу попечительского совета; ни тогда, когда он проигнорировал приглашение на мой день рождения, которое я отправила ему в третьем классе. У меня голова идет кругом в поисках причин, какого-то объяснения внезапного интереса к моим чувствам. Это, несомненно, связано с их отношениями с отцом. У нее новый план, какая-то абсурдная надежда. Не хочу иметь с этим ничего общего. У меня нет ни малейшего желания слушать, что у них «настоящая любовь» и она «не дается легко».

– В порядке, – говорю я. – Не хочу обсуждать это с тобой.

Она с громким стуком ставит кружку.

– Тем не менее я бы хотела это обсудить. – Ее голос звучит непривычно властно, но я не в настроении.

– Спасибо, не надо, – говорю я, снова направляясь в комнату.

– Я твоя мать, и…

Я разворачиваюсь.

– Ты – мать? С каких пор?

– Кэмерон, – говорит она низким голосом, словно предупреждая.

Не сегодня. Я не стану прикусывать язык. Не сейчас. Этот вечер обрушил на меня девятый вал разочарований, и я устала защищать ее от правды.

– Ты была матерью, когда я следила за счетами? Когда мне приходилось искать деньги на школьные тетрадки и карандаши? – Я делаю шаг ближе. – Или когда ты день за днем сидела на диване, пока я убирала дом, стирала твое белье, готовила нам еду? Когда ты была мне матерью, мама?

Она прищуривается. Меня не интересуют жалкие объяснения, которые она придумает. Надоело притворяться, что мою жизнь можно исправить списком и трудолюбием. Незачем скрывать, в какие развалины превратилась наша семья, – насколько мама сровняла ее с землей.

– Ты становишься моей матерью только тогда, – продолжаю я, – когда это приводит тебя ближе к бывшему любовнику. Я знаю, что ты держишь меня при себе только в надежде наконец осуществить свою великую мечту – выйти замуж за отца. Признайся. Кроме этого, я никогда ни для чего не была тебе нужна.

Обвинения вырываются, свежие и яростные, – страхи, которые я никогда не озвучивала вслух. Суть всех моих сомнений, всей неуверенности, которая меня обременяла: ни одному из родителей я никогда не была нужна.

Я жду слабых опровержений, оправданий, объяснений, которые слышала уже сто раз. Она закрывает глаза, как делала в гримерках, и я думаю, что она входит в образ, который, как она надеется, завоюет мое сочувствие.

Однако, открыв их, она просто уходит в коридор. Я выдыхаю. Невероятно. Она – актриса, но даже не удосуживается сыграть роль преданной матери. Даже не притворяется, что я для нее – что-то большее, чем инструмент управления отцом. Я иду к входной двери и хватаю кроссовки.