Остин Сигмунд-Брока – Сказать по правде (страница 52)

– Спасибо, – отвечаю я, зная: она не представляет, что это значит для меня.

Глава 42

Я раздраженно добавляю еще одну строчку к списку, над которым работаю. Всю прошлую неделю я пыталась придумать способы извиниться перед Бренданом. Все они одинаково ужасны. От очевидного – написать ему тысяча первую эсэмэску до удручающего – вручить безглютеновый торт с надписью «Прости, что испортила тебе зимний бал и вела себя как стерва». Не те версии, которыми можно гордиться.

Разумеется, он проигнорировал мои предыдущие тысячу сообщений. Мы вернулись именно к тому, с чего начали – он меня ненавидит и делает вид, что меня не существует.

Только теперь я каждый день по нему скучаю. Я не пытаюсь снова его завоевать. Знаю, что он никогда не захочет настоящую Кэмерон Брайт, – не после того, что слышал. Однако я должна попросить у него прощения.

Тем временем я погребена под неизбежным завалом домашней работы в последнюю неделю перед зимними каникулами. Каждый день я забиваюсь в «Глубины Мордора» и работаю. Сегодня мне кровь из носу нужно понять, что писать в курсовой по «Укрощению строптивой». Конечно, получается отвратительно. Я едва могла сосредоточиться на этой дурацкой пьесе даже до нашего самого ужасного расставания.

Два часа спустя я дважды переписала первый абзац и откинулась на спинку зеленого дивана; книга захлопывается и падает на клавиатуру ноутбука.

– Я никогда не допишу этот курсач, – ною я, потирая виски.

Чарли и Эбби меня игнорируют, занятые своей настолкой. Но Пейдж, которая набрасывает первые эскизы своего костюма на Комик-Кон, – платье порга[34] – поднимает голову.

– Для Ковальски? – спрашивает она.

После зимнего бала Пейдж не сдержала парочки очень откровенных речей о том, как я провалила свои отношения с Бренданом, лучшим парнем, который может встретиться мне за всю жизнь. Но когда я объяснила, что еще случилось тем вечером, она меня поняла. Я все ей рассказала. Как пыталась завоевать Эндрю, «укротить» себя – что она, конечно, поняла и так, за исключением влияния «Укрощения строптивой». Теперь, когда я окончательно доказала, что Эндрю меня больше не интересует, Пейдж перестала сомневаться в нашей дружбе. Мы обе знаем, что она настоящая.

– Ага, – говорю я. – Я переписывала его уже раз сто. Не могу больше это читать.

Пейдж откладывает уголь.

– Давай сюда, Брайт, – протягивает она руку.

– Не обижайся, но у тебя по литературе четверка с минусом, – с выразительным взглядом говорю я. – Не уверена, что ты лучший помощник.

Она закатывает глаза.

– Я честно сказала тебе, что думаю о твоем ужасном эссе для Ю-Пенн, – парирует она. – Скажу, если и эта курсовая окажется фигней.

Я прячу улыбку.

– Ладно. – Я вручаю ей ноутбук.

Она начинает читать, становясь все серьезнее. Брови сходятся сначала в недоумении, а потом… в чем-то похуже. Она вздыхает, ворчит и качает головой. Со сжимающимся сердцем я готовлюсь спорить или отметать ее критику.

– «Укрощение строптивой» следует считать трагедией Шекспира, а не комедией. Катарина сталкивается с неразрешимым выбором: быть собой и остаться в одиночестве или полностью изменить себя, чтобы найти партнера», – зачитывает она скептически.

– Верно, – говорю я. – Это мой тезис.

– Это чушь, – заявляет Пейдж.

Что ж, не буду притворяться, будто удивлена.

– Ты же прочитала основную часть? – слабо говорю я. – Мне кажется, я неплохо подтвердила тезис…

– Кэмерон, не нужно менять себя, чтобы найти любовь или нравиться людям. – Пейдж смотрит на меня с заботливым вниманием. Я смущенно ерзаю.

– Это просто курсовая, – говорю я.

– Мы обе знаем, что не просто. – Голос Пейдж становится мягче. – На самом деле ты пишешь не про Катарину. Ты поэтому не попыталась снова завоевать моего брата? Потому что считаешь, что ты – Катарина и ради него тебе нужно стать другой?

Я открываю рот в поисках быстрого и решительного отрицания. Но оно не находится.

– Знаю, ты думаешь, что Брендану нравился твой фальшивый образ. Но это не так, – продолжает Пейдж. – Я уже давно с тобой общаюсь, Кэмерон. На самом деле ты не притворяешься. Когда ты была с Бренданом, то не превращалась в деликатную любительницу обнимашек, как тебе представлялось. Ты резкая, честная и смешная, и это потрясающе. Я знаю, что Брендану это в тебе нравилось. И нравится. – Она выразительно поднимает брови.

Я пытаюсь подавить надежду, которую изо всех сил развеивала целую неделю. Но чувствую, как разворачивается истина. Пейдж права. Я была собой с Бренданом. Я была честной и открытой. Вот почему я ему нравилась и вот почему он нравился мне. Почему я, возможно, его полюбила.

Следом за этим осознанием приходит и другое, сжимающее сердце холодом.

– Я слишком сильно его обидела, – выдавливаю я.

– Что ж, – отвечает Пейдж, – тогда принеси одно из знаменитых извинений Кэмерон Брайт. Никогда не знаешь, что из этого выйдет.

Я чувствую, как в голове открываются двери и окна. Я сделаю именно то, что советует Пейдж. Я рискну. Буду бороться, пока Брендан не узнает о моих настоящих чувствах к нему.

– Но сначала, – добавляет Пейдж, – перепиши свою дурацкую курсовую.

Усмехаясь, я забираю ноутбук.

– Ты знаешь, что ужасна?

– Пофиг, – отвечает она.

– Нафиг, – вторю я, словно рассержена. Но это напускное. На самом деле я ей благодарна.

Прежде чем сосредоточиться на Брендане, нужно переписать курсовую. Остаток недели я лихорадочно перерабатываю тезис, перестраиваю подтверждения цитатами. После окончания меня охватывает неожиданное чувство. Я… горжусь своей курсовой по литературе.

Я меняю название на «Катарина, непонятая “злодейка”». И начинаю поливать ядом Шекспира. Но он это заслужил. Он изобразил стерву, в которой нет ничего, кроме стервозности, – не более чем стереотип злой девчонки по версии шестнадцатого века. Катарина – воплощение зла, и у аудитории нет причин задаваться вопросом, не дополняются ли ее грубость или взрывной характер хорошими чертами, или не являются ли их обратной стороной. Он списывает ее со счетов – пренебрежением, комедией, унижением, – вместо того чтобы с уважением описать сложную женщину, которая меняется сама, без полного уничтожения ее личности. Женщину одновременно хорошую и с недостатками, которая может распознать и исправить свои ошибки, не жертвуя при этом силой и независимостью. Которая может быть доброй без слабости, сильной без жестокости.

А посредством грубого буяна Петруччио, который буквально морит Катарину голодом и истязает, пока она не сдастся, Шекспир дает читателям разрешение забыть о реальных, коварных, невидимых способах, которыми мужчины укрощают «строптивых». Осуждением, прозвищами, брошенными мимоходом жестокими словами.

Эндрю – хороший парень. Не такой, как Петруччио. Но то, как он меня осуждал и как бросался словами… я хочу, чтобы он понял, какой эффект это производит на самом деле.

Надеюсь, что это послужит началом более честной дружбы. У меня есть ощущение, что у нас получится.

Я закрываю свой почтовый ящик, когда в нем появляется еще одно непрочитанное сообщение. «Ваше заявление на обучение в университете Пенсильвании». Охваченная неестественным спокойствием, я открываю его.

Меня приняли.

Я жду прилива облегчения, взрыва радости. Их нет. Я прочитываю имейл один раз, второй, третий, пытаясь представить себя под каменными арками Ю-Пенн, в лекционных залах, обшитых деревом. Не знаю, какие чувства я ожидала испытывать в этот момент, но должно же быть хоть что-то. Я этого хотела. Разве нет? Я убеждала себя в этом.

Много лет я говорила себе, что стану счастливой, если добьюсь успеха в мире отца, смогу заработать место рядом с ним, доказать, что достойна. Теперь, когда мне наконец это удалось, я не ощущаю счастья. Только пустоту.

Невозможно узнать, приняли ли меня только из-за того, что моя фамилия Брайт, а мой отец – важный грантодатель. Я знаю, это помогло, но не думала, что это окажется важно для меня. Считала, что ухвачусь за эту возможность, независимо от того, как и почему все получилось. Вместо этого мне не хочется туда идти, словно я инстинктивно хочу избежать связи между нашими именами, которую отметил представитель университета. Все, что я делала, все, что планировала, нужно было для того, чтобы догнать отца. Но теперь, зная, что у меня есть мама, – зная, что больше не придется за ним гоняться, – я могу наконец перестать бежать.

Я могу наконец выяснить, кем сама хочу стать.

А не кем притворяюсь. Мысль оглушает меня, как удар. Я гордилась тем, что честна со всеми. С чирлидерами, которых бросают парни-идиоты. С Эль, когда она ведет себя нерационально, с Эндрю, когда тот не замечает очевидного. С Пейдж, с Бренданом, с мамой.

Единственный человек, с которым я не была честной, – это я сама.

Но теперь придется. Это самый тяжелый вид честности, но и самый важный. Именно это, а не бесконечная критика, как учил отец.

Каждый урок экономики, на котором я имитировала интерес к тому, что такое обеспеченные залогом обязательства и кривые спроса. Подписка на «Экономист», полученная от отца. Разговор с представителем Ю-Пенн меньше двух месяцев назад. Все это было ложью, за которой я тщательно скрывала, что представляю собой на самом деле; защитное притворство, настолько глубокое и непроницаемое, что я забыла про его существование.