Оса Эриксдоттер – Бойня (страница 73)

Стальберг, Стальберг… родня в Смоланде, престижные премии за журналистские расследования – вот и все. О лагерях он знает не больше, чем детишки, которые пели сегодня в Кунгстредгордене “Летнюю песенку Иды”[50].

Знаменитый профессор, большая журналистская шишка, сойдет с трапа самолета в аэропорту JFK с серьезным багажом – бутылкой дорогого шведского виски Mackmyra и материалом для статьи о ранней коррекции ожирения у детей. Будет приглашать друзей: представляете? Шведы тоже делают виски. И как вам?

Юхан немного успокоился. Стальберг задавал неудобные вопросы, потому что он профи. Конечно же, он ничего не знает. Удобные вопросы задают поденщики. Напишет критическую статью – вполне возможно. Но что он может сказать такого, что уже давным-давно не сказано? Обвинения в несправедливом отношении к слабым членам общества? Почему, собственно, несправедливое? Оснований для таких обвинений нет.

Стигматизация, что вы об этом думаете…

Юхан посмотрел на наручные часы. Без четверти два. Завтра самый главный национальный праздник, День летнего солнцестояния. Будь он обычным человеком, давно бы уже был дома, мариновал селедку.

Но нет – праздник вовсе не обещает быть спокойным. Пятнадцать тысяч свиней – сначала согнать в “Глобен”, затем вывезти их из “Глобена”. За сутки. Он, конечно, сам не примет участия в акции, но ночь на иголках обеспечена. Несколько акций параллельно – напряжение, а с ним и риск, разумеется, возрастают многократно. Росси уже звонил, ныл – не хватает персонала для обеспечения форс-мажорных, как он выразился, ситуаций.

Скорее бы наступил понедельник. Катастрофа в Фалунде – сигнал. Партийные органы держат под наблюдением десятки неблагонадежных и даже просто насторожившихся журналистов. Если те услышат про синхронные собрания толстяков по всей стране, тут же навострят уши, и тогда жди: невнятные слухи станут внятными. Но они не могут тянуть все лето. У них есть только здесь и сейчас.

Росси вдвое увеличил штат на бойнях. На праздники транспорт будет работать круглые сутки, а в июле, в период массовых отпусков, – каждую ночь. Как только закончат, все фермы и бойни сровняют с землей. Те, кто провел лето в “оздоровительных лагерях”, к осени вернутся к новой жизни. У Росси уже есть подготовленные ассистенты в группе ЖМК-40, готовые свидетельствовать о достигнутых ими феноменальных результатах.

“Нью-Йорк таймс” может публиковать все что вздумается. Не имеет значения. Когда в сентябре засияют прожектора, когда его невероятные успехи станут фактом, пусть оппозиция подавится своей болтовней о стигматизации. Он уже видит лозунги.

ШВЕДЫ ОПЯТЬ ГОВОРЯТ ЗДОРОВЬЮ “ДА!”

И что ты на это скажешь, крысеныш? – мысленно обратился он к ушедшему Стальбергу.

Вернулся к зеркалу. Надо убедиться, что он выглядит как должно. Пригладил волосы и улыбнулся.

Так-то лучше. Куда лучше.

Выпрямил спину, откинул голову и пошел в кабинет. Он будет выглядеть на этих снимках как символ победы из чистого золота.

Ландон ехал со скоростью ровно пятьдесят километров в час. У каждого знака “стоп” останавливался и считал до трех. То и дело смотрел в зеркало – не появятся ли голубые “соковыжималки”[51]. Опустил оба солнцезащитных козырька и надел бейсболку, пусть и кепка добавит анонимности. Он не имеет права даже на малейший риск. Особенно с таким пассажиром, как Стальберг.

– Что он сказал про лагеря?

Всю дорогу от Центрального вокзала Ландон задавал вопросы без перерыва, и осталось столько же, если не больше.

– Локализация засекречена. От журналистов и родственников, которые, как они опасаются, могут саботировать программу реабилитации.

– Саботировать? Так и сказал: родственники займутся саботажем?

– Минуточку.

Гэри Стальберг заглянул в блокнот и процитировал:

– Многие не понимают даже собственной выгоды, так что там говорить о близких. Думают, что помогают, а по сути, вставляют палки в колеса. Опыт показал – лучше всего работает программа полной изоляции интернированных от привычной социальной среды.

Ландон бросил взгляд на спидометр и повернулся к Стальбергу:

– Так и сказал? Интернированных?

– Я, конечно, сделал стойку, но он тут же поправился – дескать, оговорился. Чужой язык, переутомление и все такое прочее.

– Невероятно…

– У него полно цифр. Все методы, как он говорит, научно обоснованы и статистически безупречны.

– Видел я их науку. Полный контейнер науки.

Стальберг не ответил. Он как завороженный смотрел на вырастающий из земли гигантский белый шар, испещренный бесчисленными иллюминаторами.

– Это “Глобен”?

– Да.

Стальберг что-то промычал. Ландон до сих пор не мог определить, вдохновлен он или разочарован.

– А он говорил о массовых собраниях? О грузовиках?

– Нет. Я спросил насчет Кафедрального собора в Упсале, сказал, что читал статью в датской газете.

– И что он ответил?

– Слухи. Слухи, мифы и сплетни. Мы живем в эпоху интернета, и весь этот мусор неизбежен. Сплошные фейки. Наши враги делают все, чтобы нас очернить. Кстати, тут он прав.

– Все, чтобы очернить? Можно подумать, Гэри, вы ему верите. – Ландон еле сдерживал раздражение. Его бесили нейтральные интонации Стальберга.

– Я верю вам, Ландон. Иначе бы не прилетел. Но я говорил с этим парнем полчаса, и у меня не сложилось впечатления, что передо мной дьявол с рогами и копытами.

– Потому что вы не видели, что он натворил.

– Нет, не видел. Но хочу увидеть. Еще раз: поэтому я и здесь.

Ландон надолго замолчал. Пытался убедить себя, что его кумир прав.

– Так значит, завтра в десять? – прервал молчание Стальберг.

– С десяти до трех. Так стоит в вызове: собрание будет проходить с десяти до пятнадцати.

– И легенда та же, что и раньше?

– Разумеется. Открытый дом, привести в порядок все документы перед массовым отпуском. Касса помощи безработным, ну и так далее. Как всегда.

– Простите… но завтра ведь ваш национальный праздник? Так сказал Сверд. Я спросил, почему на улицах так мало людей.

– Да, это так. Многие уезжают на природу, в летние дома.

– Тем более странно. Вряд ли он соберет большую публику.

– Мне кажется, я уже говорил. Они обещают шведский стол, селедку, картошку, клубничный торт – весь традиционный набор. Присутствие обязательно.

– А если кто-то не придет, его схватят дома, я правильно понял? Как вашу Хелену?

Ваша Хелена. Ландон напрягся.

– Но как они могут успеть? – продолжил Стальберг. – Брать людей поодиночке? No chance.

– Зависит от того, насколько они торопятся.

Стальберг не отрываясь смотрел на “Глобен”. Огромный, светящийся будто сам по себе купол на фоне свинцового неба выглядел как символ конца света.

Вот-вот начнется ливень. Такой адский розоватый оттенок бывает только у низких грозовых туч.

– Но почему? Вы так и не ответили на мой вопрос. Что может заставить людей пойти на такую встречу, если они даже не знают, а смутно предполагают, что их ждет?

– Во-первых, подавляющее большинство не знает. Во-вторых, предполагать нечто подобное – за пределами человеческой фантазии. Даже если человек законченный мизантроп. И в-третьих, утопающий хватается за соломинку. Гэри… я же уже это говорил.

Они и в самом деле говорили об этом всю дорогу из Арланды. У Ландона каждую минуту менялось настроение – от робкой надежды до полного опустошения.

– Извините, Ландон… не могу избавиться от мысли, что это какая-то патология. Нормальные люди стали бы протестовать.

– Да что вы говорите? Неужели? Мы только и делали, что протестовали! Все здание Парламента было заклеено лозунгами, митинги, одиночные пикеты… чего только не было. Но… вы же знаете… как с животными. Если получаешь чувствительный удар током каждый раз, когда пытаешься выйти за ограду, начинаешь жевать траву в загоне. Мне кажется, вы не до конца…

– Не злитесь, Ландон. Не зачисляйте меня в бесчувственные носороги. Вы почти четыре года с этим, а мне пока многое неясно.

– Вы провели с Юханом Свердом полчаса. Думаю, отрава, которой полна его башка, просачивается наружу и заражает собеседника.

Стальберг примирительно улыбнулся.

– Еще раз: не думаю, что беседовал с дьяволом. Почти уверен, что дело обстоит не так.

– Ну да… но вы ведь помните, Гэри: если эта птица ходит, как утка, и крякает, как утка…