Оса Эриксдоттер – Бойня (страница 75)
Ландон понимал Стальберга, но сам ни секунды не верил в эту пропаганду. Все свидетели, которых удалось найти Никласу, повторяли одно и то же: скотовозы. Они видели скотовозы. Ночью.
И где эти образцово-показательные оздоровительные лагеря? Почему их никому не показывают? Боятся, как сказал Стальбергу Юхан Сверд, “социального давления”?
Вранье.
Видимо, Ландону плохо удалось скрыть неприязнь. Стальберг посмотрел на него с беспокойством.
– Ландон… я делаю свою работу. Поймите: чтобы репортаж, о которым вы говорите, взорвал общественное мнение всерьез, слухов недостаточно.
– Я только…
– Понимаю. Вы
– Да.
– Понимаю…
– Вряд ли, – довольно резко произнес Ландон и тут же пожалел.
Стальберг хотел запротестовать, но Ландон примирительно поднял руку:
– Гэри, мы же все делаем по
– Вы меня переоцениваете, Ландон.
– Если вы покажете то, что видел я, весь мир встанет на дыбы. Меня беспокоит время.
– Сколько они держали ее в Фалунде? Я имею в виду, Хелену?
– Пять суток.
– Тогда у нас есть время.
– Не уверен. Вспомните – Хелену схватили дома. В индивидуальном, так сказать, порядке. А сейчас… сейчас они везут всех сразу. Конечно, есть надежда, что именно поскольку их так много… с другой стороны, они совершенствуются. Никакой гарантии, что теперь они не отправляют скотовозы прямо на…
Он не смог заставить себя произнести слово. Вместо него это сделал Стальберг.
– Где ближайшая к Стокгольму бойня?
Ландон подавил приступ тошноты.
– Простите, – неожиданно мягко сказал Стальберг. – Я понимаю, насколько вам страшно об этом думать, когда перед глазами… визуальный ряд, простите за журналистский жаргон. Я подумал, нам будет легче, если мы заранее будем знать, куда они… хотя бы примерно.
– У меня есть карта.
– Мне кажется, вы неважно себя чувствуете. Вы в состоянии?..
– Я неважно себя чувствую уже четыре года. Привык.
Стальберг печально улыбнулся.
– Знаете… когда все это кончится, поедете со мной в Нью-Йорк. Возьмете Хелену с дочкой. Манхэттен – идеальное место для забвения.
– Посмотрим…
– Вы наверняка мечтаете оставить позади…
– Моя подруга заболела. Они подтолкнули ее к тяжелой форме анорексии. Таяла на глазах, и ничто не могло ее остановить. Ничто и никто. Даже я.
– Очень сожалею…
– Я не выдержал. Говорить с ней было бессмысленно, а протестовать – тем более. Поначалу ни о чем не догадываешься, а когда догадался, уже поздно. Их стратегия в этом и заключается. Минимальные, незаметные изменения, никто не успевает среагировать. Сегодня один закон – запрещено то-то… Мелочь какая-нибудь, вроде, к примеру, налог на сахар повысили на три процента. Или на пять. Завтра другой, послезавтра третий. Новые законы… какие там законы! Никакие это не законы, часть партийной программы. Сверд и не скрывает. И народ… я бы сказал, не народ, а население… Население глотает наживку вместе с крючком. Остается подсечь, уже не сорвется.
Стальберг промолчал.
Ландон посмотрел на часы. Около одиннадцати.
– Оставим Упсалу, – решительно сказал он. – Сделаем, как решили. Швеция – огромная страна, везде мы успеть не можем. Наблюдаем за этим пузырем-переростком, пока они не выпустят из него воздух. Придумывайте пока заголовок, Гэри. Через сутки весь мир будет вас цитировать.
– Я уже говорил, – Стальберг слегка нахмурился, – я не гонюсь за известностью. Я приехал не за сенсацией.
Они подняли банки с пивом и чокнулись.
–
В глазах его не было и тени веселья.
Он приказал Росси не отходить от мобильника.
Юхан следил за мельканием, мало что понимая. Он по-прежнему никак не мог осознать реальность происходящего.
Еще ранним утром… Проснулся – воздух будто пропитан статическим электричеством. Красное солнце над заливом горит, как омен на вратах Вавилона.
И голубое, точно фарфоровое небо удивительной яркости.
Сварил кофе. Как там было, в этой книжке?
Юхан прихлебывал кофе, не сводя глаз с зеркальной синевы Рыцарского залива. Воздух не шелохнется. Даже птицы не поют.
Город в осаде. Вот-вот начнет дрожать земля. Над столицей королевства кружит дракон, вопрос только, где и когда ему вздумается опуститься на землю.
А сейчас уже десятый час вечера. Солнце еще и не думает садиться, но на всякий случай уступило место в зените легким розовым облакам.
Юхан присел в кресло и попытался проглотить смоченную в кофе третью протеиновую лепешку. Дорого бы он заплатил за кружку крепкого, лучше бы бельгийского, а еще лучше чешского пива. И внушительный сэндвич с жирной ветчиной, и крутое яйцо с шапкой майонеза. Как они с Хо-Ко…
Стоп. Он лихорадочно перекрыл краник с серной кислотой памяти, но обжечься успел.
Вернулся в кабинет.
В понедельник они сядут за этот длиннющий, длиннее обеденного, письменный стол и начнут сверять цифры. В архив канцелярии в подвале отправятся еще несколько папок, и мир не только покажется, но и станет легче.
В буквальном смысле.
Он с отвращением проглотил последний кусок лепешки и затолкал обертку в пустую чашку. Повернулся к окну – солнце упорно не хотело садиться. Акция начнется в два ночи.
Собрался позвонить Росси, но тот его опередил.
– А я как раз…
– В Сундсвале гроза, – Росси был заметно озабочен, – со штормовым ветром, градом… черт-те что, одним словом. Наверное, придется подождать с перевозкой несколько часов. Пока не утихнет. Хотели отъезжать сразу, но… там в двух метрах ни хрена не разглядеть. Об эффективной работе сейчас и речи быть не может.
– Важно успеть до утра.
– Зависит от того, как долго будет грохотать. Хотел предупредить.
– Не держи их там слишком долго. Они перевернут все вверх дном, не расплатимся с фирмой.
– Как только, так сразу.
– А “Глобен”?
– Недосчитываемся пяти сотен, даже больше. Но это ерунда. Арена забита.
– По-прежнему в два? Планы не изменились?
– Не изменились. Но представь: могли начать хоть в восемь вечера. Город словно вымер.