Оса Эриксдоттер – Бойня (страница 76)

– Нет. Дождись двух. Никогда не знаешь…

– Само собой. Я пошутил.

– Услышимся.

Пошутил… Юхан нажал кнопку отбоя и посмотрел на здание парламента. “Город вымер” – неверное определение. Людей нет, но в воздухе сохранилась ощутимая вибрация невидимой жизни.

Росси прав. Пожалуй, единственный вечер в году, вечер накануне летнего праздника, когда в Стокгольме замирает жизнь. Еще раз: не прекращается навсегда, не умирает, а именно замирает. Даже канун Рождества не может конкурировать с Днем летнего солнцестояния.

В последние дни он чувствовал себя не в своей тарелке. Бесконечные усовершенствования Брадке и Росси изменили первоначальный замысел до неузнаваемости, и Юхан ощущал… нет, не сказать чтобы полный паралич воли, но несомненную апатию.

Иногда даже не мог заставить себя ответить на звонок. И зачем? Шведский народ, как больной раком пациент, уже на операционном столе – что еще ему надо знать? Опухоль удалят и без главного хирурга. Совершенно незачем расталкивать врачей и операционных сестер и ковыряться в ране. Можно только смутить и демотивировать остальных.

Уже наковырялся за эти годы. Сало, кровь, колышущиеся брюха… Пиарщики настаивали, чтобы он лично присутствовал на операциях. Бандажирование желудка, липосакция…

Очень важно показать, что за обширным комплексом научных исследований стоите именно вы, утверждали политтехнологи. Ваша физическая форма, ваш обнаженный торс, ваше бесстрашие! Даже ваши глаза, простите за метафизику, убеждают людей лучше и быстрее, чем тома научных трудов.

А он каждый раз улыбался и с трудом сдерживал позывы на рвоту. Блеклые кожные лоскуты, а под ними кровавая пузырящаяся каша и тускло поблескивающая пленка апоневроза.

Иной раз завидовал Майклу Джексону. Погрузиться бы в искусственный сон до сентября, а потом прожить, как мечтал Майкл, до ста пятидесяти лет. А в сентябре проснуться – и бодрой, пружинящей походкой к урнам для голосования. Обнять ребенка, помахать фотографам.

Новый мандатный период. О других сценариях и думать не стоит. Из лидеров оппозиции после предыдущих выборов будто воздух выпустили – никак не могут договориться, болтаются поодиночке, как отставшие от отары овцы. Шок таков, что до сих пор не пришли в себя. Вялые протесты сменяют друг друга, но протестуют-то они против свершившихся фактов. Против тенденций, ставших нормой еще до того, как они открыли рты.

Юхан быстро понял – любую политическую силу губит бюрократия. Каждая точка зрения, прежде чем дойти хотя бы до стадии публичных дебатов, пережевывается годами и при этом меняется до неузнаваемости.

И главное, что он понял и чему научился в США, – миллионы маленьких холмиков навсегда останутся миллионами маленьких холмиков. Они не могут стать горой. Краеугольный камень демократии, набившая оскомину максима “каждый голос должен быть услышан”, – блеф. Пересохший детский куличик – рассыпается, едва его вынешь из формочки. Потому что есть голоса, которые звучат в миллионы раз четче и вразумительнее, чем неразборчивое бормотание толпы. Их-то и слышно. А люди ни о чем так не мечтают, как чтобы кто-то ими руководил. И готовы пожертвовать гораздо большим, чем представляется робким политикам, надо только правильно попросить. А что в нынешнем обществе действеннее физической красоты? Если хочешь, чтобы общество последовало твоим призывам, – попроси красиво и сам будь красивым.

За эти годы Юхан получил десятки тысяч писем, единственным содержанием которых было лучше или хуже сформулированное восхищение. Ах, какой вы красавец, господин статс-министр! В прессе чуть не каждая политическая подборка начиналась упоминанием его магического взгляда. Юхан-завоеватель, Юхан-соблазнитель.

Если бы ты не был так чертовски красив, часто повторяла Эми. В ее устах это звучало как обвинение: такого красавца ни одной женщине не удастся сохранить только для себя. Не думаю, что тебе когда-либо приходилось прилагать усилия, чтобы завоевать женщину.

А он и не прилагал, пока она его не вынудила. И все эти годы пытался себя уговорить, что если кто и проиграл от разрыва, то это она, что ей никогда не удастся найти мужчину, которого можно было бы сравнить с ним, с Юханом. Пытался уговорить – и не уговорил. Рана осталась.

Но урок выучил.

Он и сам понимал – в универсальной идее, на которой он выстроил политическую карьеру, полно дыр. Здоровый образ жизни, который символизировал его собственный облик, мог, возможно, отдалить смерть, но он обеднял жизнь, высасывал из нее все соки. Часы в фитнес-зале – сплошь и рядом потерянные часы. Люди могли бы провести эти часы дома и попытаться спасти пошатнувшиеся семейные отношения. Сколько пакетиков с субботними карамельками недополучили дети? Взамен им обещают долгую жизнь… а нужна ли им она, эта долгая жизнь? Отсутствие смерти – еще не жизнь.

А ведь именно на этом он и выиграл выборы. Политическая борьба в обществе, где главной пружиной жизни является нехитрый принцип “показать и показаться”? Смешно. Иногда он вглядывался в толпу, скандирующую “Ю-ХАН, Ю-ХАН”, и ему чудилась бездна. Эти возгласы с гулким механическим эхом… будто работает маховик огромной паровой машины. У-у-хха, у-у-хха…

Он открыл дверь и слишком долго держал ее открытой. Созданный им Франкенштейн сбежал и теперь живет собственной жизнью. Наедине с собой надо быть честным… Как говорил Хо-Ко, ты забрался слишком глубоко, Юхан. Дна уже нет, нужен кто-то, кто вытащил бы тебя за волосы.

Небо медленно теряло цвет, стало белесым, как створоженное молоко. Ему представилось чудище в смокинге, облизывающее лапы, уже почуявшее запах крови. Смокинг лопнул на спине, ноздри раздуваются.

Праздник летнего солнцестояния в “Глобене” начнется с минуты на минуту.

Баранка “ауди” обита дорогой кожей, а руки все равно вспотели. Из ворот “Глобена” выехал предпоследний грузовик.

– Глазам своим не верю, – в десятый раз пробормотал Стальберг.

После того как “Глобен” всосал в себя последние сотни людей, пулитцеровский лауреат вообще не произнес ни слова. Разве что время от времени повторял:

– Глазам своим не верю.

Днем Ландон стоял рядом с ним на террасе на крыше и наблюдал, как змеится толпа толстяков у входа. Люди исчезали за дверями. Ни один человек не вышел обратно.

Прошло много часов.

В начале третьего ночи на Аренавеген въехала колонна грузовиков-скотовозов. Ландон сбегал вниз в туалет, а когда вернулся, Стальберг не поверил своим глазам в очередной раз.

Стальберг не верил, а Ландон очень даже верил. Поэтому и сомневался… а если начистоту, не просто сомневался. Его терзали страхи. Не так легко уйти от Юхана Сверда. Большинство не имеют даже шанса. Он такой шанс получил, а теперь собирается испытывать судьбу повторно.

Стальберг, очевидно, заметил его состояние.

– Не волнуйтесь. Мы вернемся сразу, как только получим то, что нужно. Я сделаю несколько снимков, и все. Разворачиваемся и уезжаем.

Оказывается, Ландон сидел и сжимал руль с такой силой, что онемели пальцы. Ног вообще не чувствовал. Хотел ответить, но не смог.

– Только сделаю пару кадров, – повторил Стальберг.

Его низкий голос казался странным, как при замедленном воспроизведении.

– Мы-у… нии-чего-у… бе-ез доу-куументов не до-ка-ажем…

Ландон судорожно вздохнул и с трудом оторвал правую руку от руля. Его начала бить дрожь.

– Ландон?

– Да… – Он несколько раз кивнул и повторил: – Да.

Ключ в замок попал с третьей попытки.

– Не волнуйтесь, Ландон… не волнуйтесь.

– Простите…

Машина тронулась, набирая скорость.

– Можно подумать… – загадочно произнес Стальберг.

Ландон так и не понял, что он хотел сказать.

У входа в “Глобен” по-прежнему стоят три полицейские машины. Когда они увидели с террасы, как выезжает четвертый грузовик, поспешно спустились на парковку – решено было следовать за пятым.

– А вы видели… – начал было Ландон, но оборвал фразу на полуслове. Очередная зеленая фура выехала на Аренавеген.

Пятая.

Оба – и Ландон, и Стальберг – затаили дыхание.

Они видели, как тысячи людей входили в “Глобен” шестнадцать часов назад. Ни один из них не вышел обратно.

Ландон посмотрел на датчик топлива. Полный бак. Заправка, наверное, единственный продуманный шаг в подготовке их безумного предприятия. И не потому что Ландон не приготовился к особо дальнему путешествию. Он был почти уверен: профессор не удовлетворится парой фотографий, сделанных перед очередным свинарником. Он прекрасно понимал журналистские амбиции Стальберга: тот потребует, чтобы они сопровождали скотовозы до конечной цели.

До бойни.

А может, ему захочется задокументировать расчлененные трупы? Может, именно таковы требования “Нью-Йорк таймс”, чтобы поместить материал на первой странице?

Без расчлененки не напечатаем.

Пора.

Фура свернула на шоссе. Стальберг открыл большой кофр и достал нужный объектив.

Оба молчали. Ландон не делал никаких попыток возобновить разговор. После того как захлопнулись входные двери “Глобена”, и тому и другому нормальная беседа казалась невозможной. Как, скажем, если бы они смотрели на искореженные обломки рухнувшего пассажирского самолета.

Через час на дисплее выскочили членистые голубые цифры. 3:30. Самая короткая ночь года заметно светлела, словно с востока подливали молоко в и без того негустую синеву. Через несколько секунд скотовоз свернул на узкую лесную дорогу.